Под сводом снова капнула вода. Ольх стоял, опустив глаза.

Ориан убрал ладонь с чаши и сделал шаг ко мне. Чёрные глаза смотрели прямо, с тем же любопытством, с каким он когда-то смотрел на мальчика у холодного камня.

— Твоё железо убило одного Владыку, мальчик. И другого усыпило. Так что скажи мне…

Он чуть наклонил голову.

— Слышал ли ты что-нибудь об этой сети?

От автора:

Популярного шутер–стримера случайно похищают инопланеТянки. Попаданец, космическая фантастика, меха, боярка, лёгкий гарем и, конечно же, стримы! https://author.today/work/652755

Глава 2

За полторы недели до того, как Кай впервые переступил порог сборочной Белых Ступ.

Лукан постучал дважды и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь, так что свет его лампы лёг Ориану на лицо.

— Мастер. Государь очнулся. У него приступ.

Ориан сел на постели раньше, чем вспомнил, где находится. Проспал он, кажется, минут сорок, может, чуть больше и это была уже третья ночь подряд.

— Давно? — спросил он, нашаривая ногой туфлю.

— Как случился, я сразу к вам.

Ориан накинул светлую мантию и вышел в коридор вслед за помощником. Пальцы у Лукана были в жёлтых пятнах от составов, лампа в его руке подрагивала, а тени от неё скакали по стенам и выцветшим грифонам на сводах, которых здесь было так много, что Ориан давно перестал их видеть.

Три года назад он и представить не мог, что будет ходить по этим коридорам. Три года назад он сидел в Чёрном Замке в келье с окном на ров и вытаскивал из барона Конрада фон Штейна чёрную хворь, которая ушла у того глубоко в меридианы и уже начала их гасить. Конрад боялся её до дрожи. Ориан до сих пор помнил, как побелевший барон хватал его за рукав мокрыми пальцами и шептал, что заплатит сколько угодно, и как потом, когда хворь отступила, барон ходил по замку с таким видом, будто вылечился сам, своей волей и своим родом. Однако Ориана он не забыл. Посадил его за свой стол, а в письмах соседям хвастался своим северным алхимиком, который вынимает хворь из живого человека.

Письма разошлись, следом разошлись слухи, и в Короне о северном алхимике знали уже давно, но вспомнили о нём только тогда, когда стало ясно, что государь может не дожить до обряда. Гонец с грифоньей печатью менял лошадей на каждой станции. Ориан выехал в тот же день.

У дверей опочивальни стояли двое из стражи Хранителя Короны. Они посторонились молча, и Ориан вошёл.

Жар здесь стоял такой, что сразу защипало глаза. Пахло воском и его собственными составами, а из-под них пробивался тяжёлый запах старого тела. Горели две лампы, одна у изголовья, другая у лекарского стола. Полог балдахина был подвязан.

Король Теодорик лежал на спине и дышал так часто, что рубаха у него на груди ходила ходуном, а сухие пальцы всё скребли по меховому одеялу. Губы у него посинели, а под закрытыми веками что-то подёргивалось.

Ориан сел на край ложа и положил ладонь ему на грудь.

Сердце билось так, что отдавало в руку. Оно сбивалось и тут же снова рвалось вперёд, и Ориан знал, отчего так бывает. Сон истончился, государь всплыл к поверхности, и старое сердце, которое неделями держали на медленном ходу, теперь пыталось нагнать всё, что упустило. Этого оно не выдержит.

— Основу, — сказал он, не оборачиваясь. — Малую ложку. И часы переверни.

Лукан подал. Ориан влил состав королю между губ, придержал подбородок, пока тот не сглотнул. Лукан перевернул песочные часы и поставил рядом. Потом ориан закрыл глаза и потянулся к собственной Ци, которая всю жизнь отдавала у него холодом.

Тело старика представлялось ему горном, в котором догорал последний уголь. Стоит раздуть его, он вспыхнет и прогорит за одну ночь. Весь его метод сводился к тому, чтобы прикрыть заслонку и растянуть каждый удар сердца, и тогда жизнь, которой у государя оставалось совсем немного, тратилась медленнее. Король спал днями и всё равно старел, только гораздо медленнее. Научился Ориан этому у той самой хвори, которую вытаскивал из Конрада. Хворь укладывает человека в глубокий сон, где дыхание становится редким, и, снимая её с барона слой за слоем, Ориан увидел, как можно замедлить жизнь и при этом её не убить. Скверны в его составах не водилось ни капли, у неё он забрал один принцип.

Демоническая Ци скользнула по меридианам короля и нашла границу. Она была совсем рядом, та черта, за которой сон перестаёт быть сном. Ориан чувствовал её почти кожей.

Вторую ложку он дал, когда песок просыпался наполовину. Третья уже не понадобилась.

Минут через двадцать сердце под ладонью пошло ровнее. Потом ещё ровнее. Пальцы на одеяле разжались, и король задышал так, как и должен был дышать в отмеренном сне, один вдох секунд за десять, а то и за двенадцать. Ориан посидел ещё немного, считая, и только потом убрал руку.

— Основы почти не осталось, — сказал он Лукану. — Сходи ко мне в комнату, возьми свежую из сундука, из нижнего ряда. И воды принеси.

Лукан ушёл. Ориан слышал, как он что-то негромко сказал стражникам за дверью и как его шаги затихли в коридоре.

Он встал и подошёл к столу собираться. Обтёр ложку-мерку и стал закупоривать склянки, расставляя их так, как они стояли всегда, от слабого состава к сильному. Руки делали это сами, а голова уже была в той душной комнате, на постели, где он сейчас ляжет и, может быть, проспит хотя бы до рассвета. Сколько ему оставалось на эту работу? Месяц, два? Сон держал всё хуже, доза с каждой неделей росла, и однажды настанет ночь, когда очередная ложка окажется той, после которой король уже не проснётся. До обряда надо было дотянуть. Ольх торопил его, король сквозь сон торопил Ольха.

Ориан взял с края стола последнюю склянку, и тут за спиной у него раздался голос.

— Ка-ай.

Он замер со склянкой в руке.

Голос шёл с ложа, поднимаясь низким гулом из груди старика, хотя губы у короля почти не раскрылись, Ориан это увидел, когда обернулся. Рот был приоткрыт на сантиметр, как и минуту назад, но из этой щели тянулся ровный звук. В те редкие часы, когда государь приходил в себя, он говорил свистящим шёпотом, и Ориан за эти недели к нему привык. А вот этот голос он слышал впервые.

— Кай.

Ориан медленно поставил склянку на стол.

Имя он, разумеется, узнал. Худой мальчишка из Оплота с обожжёнными пальцами, которого он когда-то назвал пустым у Обелиска. Тот самый, что выковал потом «Кирин» и нож, который Йорн Одноглазый унёс в ядро Матери Глубин. Ориан не вспоминал его уже давно. И уж точно никак не мог связать этого мальчишку с умирающим стариком в Зимнем Доме, на другом конце королевства.

Мало ли Каев на свете, подумал он. Имя короткое, простое, в любой деревне сыщется пара.

— Государь, — сказал он негромко и шагнул к ложу. — Государь, вы меня слышите?

Король не шевельнулся. Глаза оставались закрытыми, а дышал он ровно, так, как Ориан его и уложил.

— Кай, — сказал голос из груди. — Мне нужен Кай.

На этот раз громче. Огонёк лампы у изголовья качнулся, хотя воздух в опочивальне стоял неподвижный.

Ориан знал, что в таком сне люди говорят. Под сонной основой из них порой выходило такое, о чём они сами давно забыли, чаще всего имена умерших. Однажды в Оплоте старый Хенрик, которого он поил болотником после горячки, всю ночь звал какую-то Марту, а утром клялся, что никакой Марты не знает. Это было обычно. Он видел такое десятки раз.

Только у Хенрика голос оставался его собственным.

Он взял со стола ложку-мерку, отмерил треть от обычной дозы и наклонился к королю. Если сон стал слишком мелким, если государь бредит у самой поверхности, надо было уложить его глубже, и тогда всё это закончится само.

Ложка не успела коснуться губ.

Король открыл глаза резко, и Ориан, который за свою жизнь смотрел в глаза сотням больных, увидел в них то, чего не видел ещё никогда. Мутные старческие глаза Теодорика потемнели, а в глубине зрачков медленно переливалось что-то серебристое. Ориан поймал себя на том, что не может отвести взгляда.