Подозревать меня они могут сколько угодно. Только подозрение остаётся подозрением, пока его никто ничем не подпёр.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы позвали меня затем, чтобы в чём-то обвинять, давайте встретимся в другом месте и в другое время, с бумагами и с кем вам будет угодно. Там и поговорим.

Я обвёл глазами зал и задержался на кольцах с меловыми чертами.

— А сейчас я, пожалуй, пойду. Захотите меня остановить, попробуйте.

Я развернулся и пошёл к двери. Ученики у створок попятились к стене. Алекс у стола с кольцами чуть повернул голову, проследил за мной глазами, но с места не сдвинулся.

Я успел сделать шагов пять.

— Постойте, мастер.

Голос у Ольха был всё такой же ровный, но теперь он говорил быстрее.

— Постойте. Прошу вас.

Я остановился, но не обернулся.

— Прошу меня простить. — Пауза. — Разговор, скажем так, пошёл совсем не туда, куда я хотел его повести. Это моя вина. Я начал с того, с чего начинать не следовало.

Я повернулся. Ольх стоял у помоста, руки по-прежнему за спиной, и смотрел на меня прямо. Теперь в его лице я увидел то, чего до этого не было. Он кажется понял, что я и правда сейчас выйду в дверь, и оправа его так и останется лежать на столах с меловыми чертами, а объяснять кому-то наверху, куда делся мастер, которого ему вели под руки, придётся ему самому.

А я стоял и чувствовал, как у меня теплеет ладонь.

Сначала только правая, потом обе. Под рёбрами шевельнулось то самое, что шевелилось на Совете, когда снимали Ланцо, и ночью в «Трёх Балках», когда служитель Ланцо стоял у меня перед носом со своей гербовой сумкой. Тяга. Я видел потоки обоих. У магистра поток шёл ровно и сухо, а у Ориана был густой и холодный, с какой-то примесью, от которой во рту появлялся привкус ила. Вот они, стоят в пяти метрах. Здоровяк в фартуке мне не помеха, ученики у двери тем более, а за дверью по коридору одна прислуга. Задавить. Обоих, прямо здесь, у этой их пустой чаши. Мысль пришла спокойно, будто я прикидывал, сколько угля подсыпать в горн.

Я выдохнул и повёл жар вниз, через Очаг Равновесия, пока ладони не остыли. Секунд двадцать, наверное. Может, меньше.

Ориан смотрел мне на руки, потом на грудь, и чёрные глаза у него чуть сузились.

— Ты вырос, мальчик, — сказал он тихо, почти ласково. — Невероятно вырос. Я бы и не поверил, если бы сам не стоял рядом.

Потом он повернулся к Ольху, и голос у него прозвучал с насмешкой.

— Я ведь говорил вам, магистр. Не стоило начинать с этого. Это может смутить… — он сделал долгую паузу и выговорил слово по слогам, будто пробовал его на зуб, — … мас-те-ра.

Ольх не ответил. Только чуть поджал губы.

А я пошёл обратно. Подошёл к Ориану вплотную, так, что разглядел бурые пятна у него на висках и мелкие трещинки на сухой коже у глаз, и остановился.

— Эти разговоры, — сказал я, — заканчиваются здесь. Сейчас. Второй раз я повторять не стану.

Говорил я негромко. Мне не нужно было громко.

— Бойни тут не будет. Ничего такого. Мы все взрослые люди. Только всё, что здесь сейчас творится, выглядит по-детски и глупо. Кто кого уколет, кто что про кого знает. Я пришёл работать.

Ориан смотрел на меня снизу вверх, он был ниже меня почти на голову, и мне вдруг подумалось, что раньше, в Оплоте, всё было наоборот. Он не отступил. Улыбка его пропала, а потом вернулась, но уже другая.

— Что за заносчивый парень! — рыкнул кто-то сбоку.

Здоровяк в фартуке шагнул из-за спины Ольха. Лицо у него налилось кровью, подпалённая борода топорщилась.

— Пришёл, понимаешь, и указывает. Магистру указывает! Я таких…

— Гедрих, — сказал Ольх, не повышая голоса.

Здоровяк осёкся, но не отступил.

Ольх повернулся ко мне и чуть повёл ладонью в его сторону. Руки он наконец вынул из-за спины. Пальцы сухие, ногти срезаны коротко, по-лекарски.

— Позвольте представить. Гедрих Наплав, мастер-кузнец Дома. Это ему было поручено свести в одно целое части оправы, которые доставили со стороны.

Я посмотрел на этого Гедриха. Он был широк в кости, и руки у него до самых закатанных рукавов были в мелких чёрных точках окалины. Ступень пятая, может шестая, Земля с примесью Огня, да и той совсем немного. Такой держит молот руками, Ци ему на это почти не нужна. Хороший, наверное, кузнец, и упрямый.

— Свести в одно целое, — повторил я. — Значит, части сводил он. И, как я понимаю, не свёл.

Я кивнул на столы, на меловые черты и ящики под столами.

— Тогда зачем он здесь? Если он своё уже сделал, и вышло то, что вышло. Мне нужен тот, кто знает, как надо. Тот, кто знает, как не надо, оставил уже то, что у вас под столами в ящиках лежит.

Гедрих побагровел ещё больше. На шее у него вздулась жила толщиной с палец и забилась.

— Ты… — начал он.

— Мастер Наплав здесь потому, — сказал Ольх, перекрыв его спокойно, — что он видел, как оправа лопнула.

Он помолчал, давая этому дойти.

— На пробном вскрытии он стоял у помоста. Из тех, кто видел своими глазами, где и как пошли трещины, в живых он один. Это первое. Второе. Металл этот, светлый, глухой, ведёт себя под молотом совсем иначе стали, и мастер Наплав знает его руками. Он переделывал брак, грел, проваривал, и знает, при каком жаре выступает налёт. Третье. Запас этого металла в Доме лежит под его ключом. Металл выдаётся по весу, под запись, и без его подписи в расходной книге вы не получите ни крошки. И четвёртое. — Ольх чуть склонил голову. — Если вы переделаете, принимать работу у горна будет он. Он отвечает перед Домом за сборку.

Гедрих стоял, тяжело дышал через нос и смотрел на меня. Жила на шее у него всё ещё билась.

А я подумал, что в этом, пожалуй, есть зерно. Человек, который стоял у помоста, когда лопнуло, и видел это своими глазами, стоит больше любого чертежа. Я бы на месте Ольха тоже его здесь держал. Чертёж врёт, кольцо на столе молчит, а этот видел.

— Ладно, — сказал я. — Пусть так.

Гедрих не ответил. Только зубами скрипнул.

Ориан тем временем отошёл к своему столу под колпаком и снял чашу с жаровни, словно всё, ради чего он выходил, уже случилось.

— Тогда, если позволите, — сказал Ольх, — перейдём к делу.

Он сцепил руки перед собой.

— Говорить вы умеете, мастер, это я уже понял. Языком вы себя показали. На деле же пока не показали ничего, и мне, скажем так, хотелось бы это исправить. — Он чуть повёл глазами в сторону Ориана и снова вернулся ко мне. — Мне известно, что вы сделали в Чёрном Замке. Против той, кого в Пределе звали Матерью Глубин. Мне рассказывали подробно. Известно и про Иль-Ферро, про болты для метателя и про то, второе, против спящего под горой. Вы решали задачи, за которые не брался никто. Так скажите мне.

Он кивнул на столы.

— Что не так с этими частями?

Я посмотрел на Алекса.

Про него за всё это время никто не сказал ни слова, будто его в зале и не было. Он так и стоял у первого стола с сумкой на плече, и я ждал увидеть на его лице хоть какую-то тревогу. А он был спокоен. Встретился со мной глазами и медленно прикрыл веки. Не переживай. Занимайся. До меня они ещё доберутся.

Я кивнул ему и пошёл к столам.

Начал я с колец, потому что они были ближе и потому что я про них уже знал. Главный обруч лежал тут же, с посадками под крючья. Я пересчитал их глазами. Восемнадцать, как Виго и говорил. Между серединами ладонь без большого пальца. Последний промежуток уже прочих, на половину ногтя, я это помнил с его слов, а теперь увидел своими глазами и поднёс к нему палец. Да. Три с лишним миллиметра. Окружность чуть стягивали, чтобы она плотнее легла на круглое тело.

Посадочная канавка была такой, как он и говорил, дальний край глубже ближнего на толщину стружки, чтобы принять жилу. На каждом третьем кольце поперёк канавки сидела скоба на двух заклёпках, и возле каждой белела меловая черта.

Я пошёл дальше, вдоль столов.

Дальше на деревянных шаблонах лежали жилы, и работа там была такая чистая, что придраться было не к чему. Я поднял одну, повернул. С внутренней стороны тянулся ветвистый узор, похожий на сосуды под кожей. Я провёл по нему ногтем. Канавки не глубже волоса. Кто-то сидел над этим неделями.