Сухая рука метнулась с одеяла и сомкнулась у него на запястье.

— Лекарь, — сказал голос, и теперь губы короля шевелились, только слова опережали их на долю секунды. — Ты приведёшь ко мне Кая.

Ложка выпала у Ориана из пальцев и звякнула о пол.

— Государь, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы бредите. Это сонная основа. Позвольте мне…

Пальцы на запястье сжались.

Сильная боль пришла не сразу, она лишь нарастала, и в первую секунду Ориан даже не поверил ей, потому что в высохшей руке, в которой перо прыгало так, что даже короткая записка выходила у короля кривой, не могло быть такой силы. Потом кости запястья сдвинулись. Он услышал, как они скрипнули, и в глазах у него потемнело. Ещё миллиметр, и они раскрошатся. Он попытался вырвать руку и не смог.

Король смотрел на него, не моргая.

А потом через эту руку в Ориана пошло нечно.

Сначала в ладонь ударили короткие холодные вспышки и ушли вверх по меридианам. Его собственная Ци, привыкшая щупать чужие тела, сжалась перед ними и отступила. Затем вспышки сложились в картину.

Он стоял на мосту.

Он знал этот мост. Он стоял на нём всю жизнь, с того дня, когда мать, болотная знахарка из Шепчущих болот, впервые положила его детскую ладонь на грудь умирающего и сказала: слушай, вот здесь проходит граница. Его Ци жила у самой этой черты, между живым и неживым, и с ней он мог свеситься через перила и заглянуть вниз, туда, куда уходят все. Только заглянуть. Мать однажды ушла за мост сама, по своей воле, и тело её три дня лежало в хижине тёплым, а на четвёртый остыло. Куда она ушла и что там увидела, он так и не узнал. Сорок с лишним лет он хотел узнать.

Теперь он видел себя идущим по этому мосту. Он уходил на ту сторону, где клубилась серая мгла, и возвращался обратно живым, а потом стоял по обе стороны разом. Его сухое сутулое тело с пятнами на висках держалось и там и тут, и больше ему нечего было бояться. Всё, что лежало за мостом и что знала мать, открывалось ему понемногу, и смотреть на это он мог сколько захочет.

«Кузнец будет стоять у обряда, — пришло ему внутрь одним смыслом, минуя слух. — Ты его приведёшь. И ты перейдёшь».

И тут он понял окончательно. Никакой другой Кай здесь не годился. Речь шла о кузнеце, о том самом.

— С кем я говорю? — выдохнул Ориан.

Спрашивал он того, кто смотрел на него из королевских глаз. Это он тоже понял.

Глаза Теодорика смотрели на него, и то, что ходило в глубине зрачков, медленно замерло.

— Шар-Кадэн, — сказал голос. — Держащий Привязи.

В глубине зрачков снова что-то дрогнуло, а губы, уже почти не двигаясь, выговорили ещё два слова, тише прежнего:

— Приведи кузнеца.

Пальцы разжались.

Рука короля упала на одеяло, глаза закрылись, и через секунду он уже дышал так же мелко и редко, как всё это время. Лицо снова стало лицом умирающего старика с сухими бледными губами. Ничего больше.

Ориан встал. Запястье горело, а, когда он посмотрел на него, на коже уже наливались синевой четыре полосы от пальцев. Он отступил на шаг от ложа, потом ещё на один, пока не упёрся спиной в край лекарского стола, и так стоял, глядя на неподвижное тело под горностаевым мехом. Сердце у него самого колотилось так, что впору было лечить.

Сколько он так простоял? Минуту? Две?

Краем глаза он уловил движение у двери.

Ширма у входа стояла косо. Ориан повернул голову и увидел, что на скамье за ней никого нет, а дверь приоткрыта сантиметров на десять, а из коридора тянет прохладой. На полу у скамьи остались стоптанные войлочные туфли, аккуратно поставленные носами к стене. Где-то в глубине коридора затихали частые шлёпающие шаги босых ног.

Йенс. Служка при ложе. Он сидел здесь всю ночь, за ширмой, как сидел каждую ночь, а Ориан давно перестал замечать его так же, как перестал замечать грифонов на сводах.

Ориан закрыл глаза.

Мальчишка был глазами Ольха. Это знали все, и Ориан знал тоже. По уставу, который магистр завёл для Зимнего Дома, всё, что государь говорит во сне, следовало пересказать ему слово в слово. Значит, к утру, а скорее уже через полчаса, Ольх узнает, что король говорил чужим голосом, звал кузнеца и даже назвался чужим именем.

Чего Йенс не слышал, так это обещания. Обещание пришло через руку, внутрь, и никто, кроме Ориана, его не слышал. Это было единственное, что у него сейчас оставалось своего.

Скрыть ночь теперь не получится, да и солгать Ольху, что ничего не было, тоже. Что делать с кузнецом, а уж тем более с мостом, он не знал. Мысли налезали одна на другую, и Ориан заставил себя отложить их все, кроме одной.

Сначала надо понять, кто такой Шар-Кадэн.

Лукан вернулся минут через пять, с кувшином воды и склянкой свежей основы, и остановился в дверях, глядя на пустую скамью и на туфли возле неё. Объяснять ему Ориан ничего не стал. Велел сесть у изголовья, считать вдохи по песочным часам и, если счёт собьётся, бежать за ним в Северную Башню. Оставить государя одного после такой ночи он бы всё равно не решился.

Из Зимнего Дома в Северную Башню вела крытая галерея над Королевскими Садами. Ночью там было пусто, горели два или три фонаря на всю длину, и под ногами поскрипывали доски настила. Внизу шелестели деревья. Ориан шёл быстро, придерживая больное запястье другой рукой.

Старый смотритель у дверей библиотеки долго не мог понять, чего от него хотят, потом долго ворчал, но спорить с лекарем государя не посмел и отдал ему лампу и связку ключей, предупредив, что выше третьего яруса государь никого не пускает.

— Государь сейчас спит, — сказал Ориан. — И я как раз по его делу.

Он поднялся на самый верх.

Здесь пахло старой бумагой и мышами. Стеллажи уходили в темноту, лампа выхватывала из неё истёртые корешки, на которых тиснение давно выцвело. Ориан шёл вдоль них, читая всё, что ещё можно было прочесть. По большей части здесь стояли хроники и карты. Он знал, что Теодорик провёл здесь половину жизни, ещё третьим сыном, которому трона не светило, что именно здесь государь отыскал свой Охотничий Завет и трактат Корнелиуса о Слезе Океана. Значит, если в королевстве где-то лежало то, что нужно, то лежало оно здесь.

Он снимал книги с полок и, пролистав, ставил обратно. Часы Строителей с Башни Часов пробили два раза, потом три. Запястье ныло, пальцы плохо слушались, и книги то и дело норовили выскользнуть.

Нашёл он её почти случайно, за томами по картографии северного побережья. Толстая книга в почерневшей коже, с позеленевшими медными застёжками, стояла глубже прочих, будто её задвинули туда нарочно. Корешок был стёрт начисто. На обрезе лежала пыль и мышиный помёт.

Внутри, на первом листе, переписчик вывел мелким ровным почерком: «О Владыках Связанных и о Жилах, что держат мир. Список с древнего свитка, сделан в лето правления Аурелиуса Второго».

Между страницами торчала закладка, полоска выцветшего шёлка. Ориан открыл там, где она лежала, и увидел заглавие раздела: «О Владыке вод, коего звали Йорх-Ма». Он подумал, что, может быть, эту закладку оставил сам Теодорик, ещё молодым, когда искал свой Завет и своё лекарство. Потом он перелистнул к началу, поставив лампу на пол и сел рядом с ней читать.

Писал практик, это было видно сразу. Писал сухо, от первого лица, и между строк сквозило что-то похожее на страх.

«Владыки земли, вод, гор и льдов не порознь живут, но связаны жилами, коих не видит глаз и не ловит рука. По жилам тем течёт меж ними сила, и разум их один, и воля их не своя».

Ориан прочёл это дважды. Он и прежде натыкался на такое в книгах, где подобные места считались иносказанием, и сам всегда относился к ним серьёзнее прочих, потому что его Ци чуяла в некоторых духовных зверях что-то вроде тонкого корня, уходящего вовне. Только он ни разу не читал этого так прямо.

Дальше было больше.