«Те немногие из людей, что взошли выше Пробуждения, не вознеслись и не умерли. Они вошли. Встали в жилы, как встаёт камень в оправу, и стали узлом меж узлами. Оттого и не находят их ни живыми, ни мёртвыми».

Он поднял голову от книги и долго смотрел в темноту между стеллажами. Перерождение. Три случая за четыре века, это в столице знал всякий, кто хоть что-то смыслил в ступенях, и все трое пропали так, что потом не нашли ни тел, ни могил. Выходит, они вошли в эти жилы и там остались.

Он читал дальше, уже быстрее.

«Как Владыки связаны в земле нашей, что древние звали Тхаль-Ма, так связаны и миры меж собой. Над малой сетью стоит большая, и наш мир есть узел в ней, как Владыка есть узел в нашей. И все жилы сходятся к одному Истоку, о котором не дерзаю писать».

И на следующей странице, где почерк переписчика вдруг стал крупным и неровным:

«Над Владыками нашего мира стоит Тот, Кому они служат. Предки звали Его Шар-Кадэн и приносили Ему дары на высоких местах, пока не забыли и мест, и даров. Он не умер. Он стоит».

Ориан провёл пальцем под строкой и почувствовал, что палец дрожит.

Чуть ниже было ещё одно место, короткое:

«Он не имеет уст. Он говорит устами спящих и умирающих, ибо воля их ослабла и дверь открыта».

Вот оно что, подумал он. Дверь открыта. Государь спал тем сном, который отмерял ему Ориан, и сон этот держал волю короля так слабо, что тело его почти ничего не охраняло. Ориан столько месяцев гордился тем, как точно умеет держать эту границу, а выходило, что он сам и распахнул эту дверь. Сам подвёл к ней того, о ком было написано в этой книге.

Он сидел на полу и пытался собрать мысли в какой-то порядок.

Над сетью, куда уходят те немногие, кто доходит до Перерождения, стоит забытое древнее божество, а государь лежит на пороге обряда, который должен влить в него силу Ядра Морского Лорда, того самого Йорх-Ма, на чьей странице лежала закладка.

Однако при чём тут кузнец? Что этой сети нужно от мальчишки из Оплота, которого он, Ориан, когда-то не счёл достойным даже второго взгляда? Что будет, если привести его к ложу? Ориан не знал. Он перебирал варианты один за другим и ни один не мог довести до конца, потому что в каждом ему не хватало главного, он не понимал, чего хочет тот, кто стоит над жилами.

А в запястье, под синими полосами от королевских пальцев, всё ещё жил отголосок той картины, где он уходил во мглу на той стороне моста и возвращался живым.

Он знал, что это может быть приманкой. Наверняка и было. И всё равно ему хотелось этого так, как ничего не хотелось уже много лет.

У подножия башни, скрипнула ступень.

Ориан поднял голову. Скрипнула вторая, потом третья. Старые деревянные ступени выдавали любого, кто по ним шёл. Этот поднимался неторопливо, с одинаковым промежутком между шагами, и Ориан знал только одного человека во всём Соль-Арке, который даже ночью, поднятый с постели, ходил вот так.

Он быстро закрыл книгу, поднялся, держась за полку, и задвинул её обратно, за картографию, туда, где она стояла. Подобрал лампу и отошёл на несколько шагов к соседнему стеллажу, где снял наугад какой-то том о приливах Лазурного моря и раскрыл его.

Магистр Северин Ольх поднялся на верхний ярус через минуту.

Видно было, что его подняли с постели. Тёмный кафтан Ольх набросил прямо на ночную рубаху, и из его всегда гладко зачёсанных волос выбилась прядь и свисала на висок. Огарок свечи, с которым он поднимался, Ольх оставил на одной из полок, поэтому теперь руки у него, как всегда, были заложены за спину.

Он остановился в нескольких шагах и оглядел Ориана вместе с книгой у него в руках.

— Не спится, мастер Ориан?

— Алхимикам ночью работается лучше, магистр, — ответил Ориан и закрыл том о приливах. — Днём голова занята чужими болезнями, и только после полуночи до неё доходят собственные вопросы. Самые дерзкие задачи разум, знаете ли, ставит себе именно ночью. Проверено поколениями.

— Охотно верю, — сказал Ольх.

Он помолчал. Потом прошёл мимо Ориана к стеллажам, неторопливо, и остановился, глядя на корешки.

— Давайте, скажем так, оставим это, — проговорил он, не оборачиваясь. — Меня подняли чуть меньше часа назад. Мальчик, Йенс, прибежал ко мне босой и долго не мог связать двух слов. С его слов, государь говорил во сне. Под вашим составом. Чужим голосом. — Ольх чуть поморщился. — «Будто из колодца», так он выразился. И называл себя… Шакадень. Или Шар-Кадень. Мальчик путался, я так и не добился от него, как правильно. Я заходил к государю, он спит. Ваш Лукан сказал, где вас искать.

Ориан развёл руками, и больное запястье отозвалось болью.

— Под сонной основой люди говорят многое, магистр. Вы и сами знаете. Сон тонок, разум у самой поверхности, и из него выходит всё, что там накопилось за жизнь. Один зовёт покойную жену, другой поёт колыбельную, которую слышал семьдесят лет назад. Обычный бред.

— Я лекарь двадцать шесть лет, мастер. Бред я слышал. — Ольх наконец повернулся к нему. — Бред не называет себя по имени. И не просит привести к себе кузнеца.

Ориан промолчал.

Ольх снял с крюка на стене вторую лампу, зажёг её от Орианова огня и пошёл вдоль стеллажей, медленно, поднося свет к полкам. Ориан смотрел ему в спину и уже понимал, чем это кончится. Он сам снимал отсюда книги и ставил их обратно, поэтому на пыльных полках остались следы его пальцев. Ольх остановился у картографии северного побережья, где тома стояли неровно, потому что Ориан задвигал их второпях. Наклонился. Провёл пальцем по полке, там, где пыль была стёрта свежей полосой, и посмотрел на палец.

Потом он вынул тома о побережье, один за другим, сложил их стопкой на полу и вытащил из глубины книгу в почерневшей коже.

Открыл он её на закладке, взглянул на заглавие раздела, потом перелистнул к началу и некоторое время читал, держа лампу так, чтобы свет падал на страницу.

— Скажите мне, мастер Ориан, — проговорил он, не поднимая глаз. — Вы знаете кузнеца по имени Кай?

Вот оно, подумал Ориан.

Мысли у него в голове пошли быстро и ровно, как у постели больного, когда счёт идёт на минуты. Солгать, что не знает, нельзя, при дворе Конрада слишком многие помнили, кто ковал «Кирин», и Ольх проверит это без труда. Сказать всё значило отдать Ольху обещание вместе с мостом, единственное, что у него сейчас было своего, и тогда магистр станет решать один и, скорее всего, постарается держать кузнеца подальше от государя. А кузнец должен стоять у обряда. Значит, говорить надо правду, только ту её часть, которую Ольх может проверить сам. И так, чтобы магистр сам захотел позвать мальчишку.

— Знаю, — сказал он. — Знал, вернее. Пять зим назад, в Каменном Пределе. Он из Верескового Оплота, был там подмастерьем у кузнеца, потом попал в Чёрный Замок. — Он помолчал. — Большой мастер, магистр. Он сковал клинок, которым в Пределе убили Мать Глубин.

Ольх поднял глаза от книги.

— Значит, это правда, — сказал он медленно. — То, что шепчут. Что барон фон Штейн к этой победе руки не прикладывал. Как, скажем так, и вы, хотя при вашем бароне рассказывают иначе.

Ориан улыбнулся одними губами.

— При бароне рассказывают многое, магистр. Барону приятно думать, что победа досталась его роду, а мне не было смысла его разубеждать. Руку к тому клинку я приложил, не скрою. Но ковал его мальчик.

— Мальчик, — повторил Ольх.

— Тогда был мальчик.

Ориан подошёл ближе и протянул руку к книге. Рукав мантии сполз, и взгляд магистра на миг задержался на синих полосах у него на запястье. Ольх помедлил и отдал книгу. Ориан перелистнул к тому месту, где почерк переписчика становился неровным, и повернул страницу к свету.

— Вот, магистр. Это я и читал, пока вы поднимались. Мне хотелось понять, что за имя назвал государь, и, кажется, я нашёл.

Ольх наклонился и прочёл вслух, негромко:

— «Предки звали Его Шар-Кадэн и приносили Ему дары на высоких местах…» — Он дочитал до конца страницы и перешёл на следующую. — «Он говорит устами спящих и умирающих, ибо воля их ослабла и дверь открыта».