Я перегнулся через балясины и прохрипел сверху:

— Теперь с расстояния бейте льдом по воде! На полную силу, чтобы вся вода на нём замёрзла!

— Поняли! — крикнули снизу от Серого Дома.

С трёх сторон по воде на теле гиганта ударили морозные потоки Ци. Кое-где поверх листьев схватилась ледяная корка, однако воды текло слишком много, и троим людям приходилось тяжело.

Я зажал лоб ладонью. Межбровье раскалывалось от такой невыносимой боли, что перед глазами плыли мутные пятна. Что это вообще за предел? Если весь этот город с его площадью является одной из бесчисленных реальностей, откуда здесь берутся жёсткие рамки?

«Что это за ограничение?» — спросил я у Системы.

[СПРАВКА: СИЛА ВНИМАНИЯ.]

[ОПРЕДЕЛЕНИЕ: ПЕРВИЧНОЕ НАПРАВЛЕННОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ СОЗНАНИЯ НА СТРУКТУРУ МАТЕРИИ И ЦИ.]

[ПРИНЦИП: УДЕРЖАНИЕ ОБРАЗА ИЗМЕНЕНИЯ В ФОКУСЕ ВОСПРИЯТИЯ ДО ПЕРЕСТРОЙКИ РЕАЛЬНОСТИ.]

«Источник этой силы — где?»

[ИСТОЧНИК СИЛЫ ВНИМАНИЯ:]

[1. ВОЛЯ НОСИТЕЛЯ.]

[2. ЖИЗНЕННЫЙ ПОТОК ЦИ ТЕЛА.]

[3. ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ПОТОК ВООБРАЖЕНИЯ.]

[ОГРАНИЧЕНИЕ: РЕСУРС ПРИВЯЗАН К ОТДЕЛЬНОЙ ЛИЧНОСТИ.]

Я тяжело дышал и вчитывался в последнюю строку сквозь пульсирующий спазм во лбу. Всё это внимание по-прежнему держалось на отдельной личности. Только если я сам являюсь тем, что видит и присутствует сразу во множестве разных миров, каким образом меня способна запереть одна черепная коробка? Я ведь уже умер в той прежней жизни и продолжаю жить в этой. Как я могу упираться в границы одного внимания, когда сама Вселенная творит каждое мгновение и находится сразу везде?

[ТВОРЕНИЕ НА УРОВНЕ МИРОЗДАНИЯ: ДОСТУПНО НА СТАДИИ «ПЕРЕРОЖДЕНИЕ».]

[ТЕКУЩАЯ СТАДИЯ НОСИТЕЛЯ: ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА.]

Я медленно осмыслил прочитанное. Выходило странное дело. Каким образом можно творить на уровне мироздания, если подняться на стадию Перерождения снова пытается отдельная ограниченная сущность? В самом этом условии крылось прямое противоречие.

[ТВОРЕНИЕ НА УРОВНЕ МИРОЗДАНИЯ: ДОСТУПНО НА СТАДИИ «ПЕРЕРОЖДЕНИЕ».]

[ПЕРЕРОЖДЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО ПРИ СОХРАНЕНИИ ЛИЧНОГО УСИЛИЯ И ПРИВЯЗАННОСТИ К СОБСТВЕННОМУ ТЕЛУ.]

Усилия собственного тела. Мысли внутри разом стихли. Ведь я и правда до сей секунды продолжал делать всё собственным телом. Я носился в пространстве с крыши на крышу в твёрдой уверенности, что являюсь этой отдельной фигурой из плоти, которая прыгает над площадью и силой правит маленькие куски реальности. До сих пор во мне сидело недоверие к тому, что трогать ткань мира можно напрямую, ведь вся эта разделённость была чистой иллюзией.

Внизу на площади трое практиков продолжали бросать холод в изрядно потрёпанного гиганта. Тонкий лёд схватывал отдельные потёки на камне и тут же трескался от его грузных движений. Промораживать такую громаду по кускам можно было до самого рассвета.

А что если перестать действовать из отдельного физического тела? Перерождение остаётся закрытым до того мгновения, пока человек сам держится за собственное «я» и боится от него отказаться.

Я разжал пальцы на перилах и опустился на плиты балкона так же спокойно, как недавно сидел в темноте Молчальни.

Навалился покой. Если бы прямо сейчас сюда с площади прилетела рука гиганта и снесла этот балкон вместе со стеной, от этого ровным счётом ничего бы не изменилось. Внутри наступила тишина.

Первой в этой тишине растаяла привычная граница кожи. Ещё минуту назад казалось очевидным, что я заканчиваюсь на кончиках пальцев и макушке, а плиты под коленями и грохочущая внизу площадь находятся где-то снаружи. Теперь эта перегородка исчезла. Дыхание Брока у края воронки и стук сердца Мариуса отдавались в том же самом пространстве, где секунду назад бились мои мысли. Хлещущая из труб вода и холод в руках уставших практиков ощущались внутри этой же единой тишины.

Вместе с перегородкой ушла и резь во лбу. Боль рождалась только от попытки удержать мир в пределах одной головы и толкать его изнутри отдельного тела. Стоило перестать цепляться за эту точку, как напряжение спало само собой.

Стало ясно, что всё совершается прямо здесь в одно неделимое мгновение. Потоки энергии на площади складывались в одновременный хаос и порядок. Ни одна вещь вокруг не имела отдельной важности. Танец Ци продолжался всегда, пока формы рождались из него и снова умирали. Каждое движение и каждый взгляд на площади были одной общей жизнью, которая переживала саму себя. В этой полноте присутствия я находился везде и нигде сразу.

Глаза закрылись, а один палец на руке плавно поднялся вверх сам собой.

Прошло одно лёгкое намерение, и буря Ци вместе с хлеставшей над воронкой водой вдруг замерла.

Следом родилось второе такое же намерение, от которого движение потоков на камне застыло ещё глубже.

Третье касание окончательно сковало холодом всю бурлившую внизу силу.

Поднятый палец напоминал жест дирижёра, за которым музыка текла и замирала сама по себе. Исчез делатель вместе с тем, что делается. Растворилась граница между наблюдаемым миром и тем, кто за ним наблюдает. Осталась одна бесконечная игра энергий.

Где-то в глубине скользнул последний отзвук: а кто я? Следом не возникло даже желания что-либо узнавать, потому что спрашивать и искать ответ было больше некому. Тот, кто годами носил отдельное имя и пытался переделать мир под себя, оказался просто привычной мыслью. Всё, что в человеческом языке веками обозначалось коротким словом «я», окончательно исчезло.

Глаза открылись. Над Круглой площадью стояла тишина.

Я спокойно поднялся с пола и посмотрел вниз. Посреди воронки застыл закованный в панцирь льда Гаар-Тхаль. Вмороженные в прозрачную толщу листья белого осовца въедались в камень, а серые пятна под коркой стремительно расползались по всему его телу. Из обледеневшей груди великана вырывался хрип. Внизу среди обломков практики от усталости опирались на камни. На их лицах ещё стыла ярость боя, но все они ошеломлённо глядели на замёрзшего гиганта, на котором неведомая сила только что на их глазах обратила всю воду в лёд.

Глава 11

Над Круглой площадью стояла тишина. В центре провала возвышался Гаар-Тхаль, который пытался пошевелиться под коркой льда, по толще пробегали щелчки, но панцирь держал его намертво.

С балкона третьего этажа мне было видно, как стебли белого осовца во льду разъедают его плоть. Сок из корней проникал сквозь трещины породы прямиком в семь очагов распада. Язвы на груди и боках пульсировали в такт толчкам его сердца. Они втягивали в себя холод с ядом, расползались по камню всё шире и выжигали изнутри запасы Ци.

Внизу среди развалин Белых Ступ люди медленно приходили в себя. Первым тишину нарушил боец Грифонов с инеем на бровях. Он пнул сапогом обломок льда у края ямы, вскинул кулак к громаде и заорал:

— Получи, ублюдок! Сдохни в своей яме!

Крик прокатился от стены дворца до руин Серого Дома и сорвал оцепенение с остальных. Практики зашевелились среди щебня. Боец у развалин минуту назад гнал морозную Ци в потоки воды из труб, а теперь с изумлением разглядывал ладони.

— Я же еле цедил по капле… — пробормотал он и повернулся к товарищу. — У меня каналы высохли до донышка. Я бы сейчас и лужу на брусчатке не прихватил. Кто его так приложил?

— На крышах наших тоже никого не осталось, — отозвалась Седая. Она спрыгнула с карниза на груду кирпича и тронула носком сапога намёрзший на мостовой гребень. — Мороз ударил сверху одним махом и сразу сковал всю воду.

Старик с сухой рукой поднялся с камней, сплюнул кровью под ноги и опёрся ладонью об обломок колонны, затем прищурился на великана и прохрипел:

— Тут девятой ступенью и близко не пахнет. Чтобы за один вдох обратить в камень такой водопад, нужна сила за гранью нашего предела. Строителей ради, мы всё-таки дожали эту тварь!

Рядом на ящик опустилась женщина в переднике. Она вытерла ладони от крови о подол, посмотрела на обвал Белых Ступ и выдохнула: