Говорил он бойко, а руки уже убрал за спину, а там пальцы правой мелко дрожали, сцепленные с левой так, что побелели костяшки. Несмотря на ночной холод, по виску у него ползла капля пота.

Я понимал, что он делает. Брок задабривал зверя единственным способом, каким умел, и делал это не хуже, чем на заставах. Только заставы держали люди, а люди любят, когда перед ними ломают шапку.

Свет из трещины опустился на Брока и остановился.

Он держал его долго, и всё это время слов не было. Нитка, которая шла к Броку, стала толще, а по ней что-то двинулось обратно к узлу, словно исполин ощупывал Брока изнутри. Брок продолжал ухмыляться. Ухмылка у него приклеилась к лицу, а глаза в ней остекленели.

С этим лучше не шутить, подумал я. Совсем не шутить.

Я смотрел на Брока в этом свете и вдруг увидел то, что всё это время было у меня перед глазами.

Под солью и морем на самом дне его Ци прятались тяжёлая Земля и сухой Металл. Сначала я принял их за камень и вросшую броню, пока не разглядел, что это Ци, устроенная знакомо: она давила. Именно так на меня давили несколько часов назад в холодной камере, у чаши, когда держали за грудки. Серая черта вокруг воронки была сделана из той же Ци. Саму черту я раньше не видел, а тяжесть этой руки чувствовал на себе не раз.

Из поблажек ткётся хаос. Эти слова сухим шершавым голосом сказали мне у арки при Ольхе.

Мариус.

«Сигнатура исходной основы. Сравни с тем, что давило на меня у чаши».

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ ИСХОДНОЙ ОСНОВЫ ПО ЗАПРОСУ НОСИТЕЛЯ: СОВПАДЕНИЕ СИГНАТУРЫ. ЗЕМЛЯ, МЕТАЛЛ. ТИП ЯДРА ДО РАЗРУШЕНИЯ: ДАВЯЩЕЕ.]

Так вот, значит, как в этой реальности сложилась его судьба. Он взял то, что я не взял. Стоял на моём месте у чаши и сделал то, что в другой ветви сделал бы я, только у него не было рядом никого, кого можно было бы потерять, и никто не показал ему, во что это превращается. Внутри у меня всё сжалось, и свет по краям на миг пожелтел. Я его отпустил.

Брок, похоже, решил, что раз его до сих пор не убили, значит, дело идёт.

— Я вот, к примеру, ловчий королевский, — продолжил он, а голос у него набрал силу. — Был, выходит, королевский. А теперь, стало быть, межевой, если позволишь! Я, уважаемый, старому-то служил абы как, по правде сказать, старик всё больше спал. А такому, как ты, служить — я ж всю жизнь об этом мечтал, кем бы ты там ни был, хоть камнем, хоть солью. Ты только скажи, кого ловить, я тебе первым…

— Брок, — сказал я тихо. — Помолчи.

Он меня не услышал или не захотел услышать. Остановиться он, кажется, уже не мог: его несло, как несёт человека, который бежит по льду и знает, что если остановится, то провалится.

— Да я ж по делу говорю, пацан! — бросил он через плечо и снова задрал голову. — Ты не гляди, уважаемый, что мы тут перепугались. Мы люди служилые, нам дай только хозяина покрепче, а уж крепче тебя в этом городе, я гляжу, отродясь никого не бывало. Хочешь, я тебе дружину соберу, у меня право есть, по указу…

Я сделал два шага и встал к нему так близко, что почувствовал запах табака и вчерашнего вина. Мой свет упал ему на плечо.

— Заткнись, — сказал я.

Сказал негромко, но так, что усы у него дрогнули. Брок осёкся на полуслове и посмотрел на меня. Под приклеенной ухмылкой дядюшки Горна в глазах у него плескался самый обыкновенный страх, который он прятал всё это время. Он закрыл рот.

Свет из трещины сдвинулся с Брока, а потом прошёл по мне сверху вниз и обратно. Нитка, тянувшаяся к моей груди, натянулась и снова соскользнула с белого, а я почувствовал, как в глубине гиганта это заметили.

Мариус наклонился медленно, от скрежета с его плеч сыпались соляные корки, а зубчатые гребни на спине расходились. Каменный шлем опускался всё ниже, пока не повис над площадью метрах в двадцати от меня, а свет из трещины залил меня целиком, так что я перестал видеть всё вокруг, даже Брока рядом. Остался только его мутный морской свет, а навстречу ему изнутри шёл мой белый.

От него пахло солью и мокрым камнем. Где-то в его груди шумел прибой.

Я ждал удара сердца, и он пришёл.

А вот и ты, кузнец.

На этот раз слова пришли ко мне одному по единственной нитке. Брок рядом их кажется не услышал, я понял это по тому, что он не вздрогнул да и вообще никак не отреагировал. А под скрежетом и прибоем в словах слышалось долгое и тяжёлое любопытство, которого не было ни в объявлении, ни в угрозе. Так Мариус когда-то смотрел на меня у Врат Короны, задержав взгляд чуть дольше, чем требовала проверка, только теперь этот взгляд шёл из горы, державшей в руке целый город.

Голубая точка в его груди медленно разгоралась.

Глава 8

Первые секунды я ничего не видел. Морской свет из трещины бил прямо в глаза, а под веками плавали голубые пятна, которые никак не хотели гаснуть. Отворачиваться не стал. Изнутри этому свечению навстречу поднимался мой собственный белый свет, который шёл вверх вдоль спины и заполнял меня всё плотнее, пока не дошёл до самых краёв. Тогда глаза наконец перестали спорить с тем, что им показывают.

Резь ушла. Сквозь мутное сияние снова проступил гладкий каменный шлем, который навис надо мной так низко, что я видел на нём соляные натёки и мелкие сколы по краям трещины. Под полупрозрачными пластинами его груди по кругу ходило серебро, а в середине медленно разгоралась голубая точка.

Я смотрел, как она разгорается, и ничего не делал.

Страха не было. Я нарочно прислушался к себе, потому что ждал его, но нашёл только тепло под рёбрами и ровный ток Ци снизу вверх. Ещё в камере я понял, что всё, что я теперь могу, держится на ясности и покое. Чем сильнее их тревожишь, тем меньше остаётся от силы. Стоит вцепиться в страх или в злость, тогда свет пожелтеет по краям. Струна вдоль позвоночника поплывёт, и я снова стану просто сильным практиком, которого этот луч рассыплет солью точно так же, как Кремня.

Только беспокоиться здесь было особенно не о чем.

Больше всего меня удивило, что тело тоже не боялось. Сколько я себя помнил в этом мире, оно пугалось раньше головы: живот сводило ещё до того, как я успевал понять, что именно мне грозит, но сейчас колени держали, а дыхание шло так же медленно, как в темноте Молчальни.

У Ядра я видел так много своих жизней, что они перестали казаться мне чужими. Где-то я состарился Грандмастером на Иль-Ферро, где-то лежал в песке Бухты с пробитой грудью, и обоих себя я помнил так же ясно, как видел теперь этот шлем. Тогда понимание жило только в голове, но пока сидел в камере, оно ушло глубже. Получалось, что смерти как таковой нет. Одна ветвь кончается, а тот, кто на неё смотрел, продолжает смотреть на все остальные, и если так, то бояться мне нечего.

Голубая точка перестала разгораться.

Свет из трещины замер, а шлем со скрежетом соляных корок опустился ещё чуть-чуть и повис так близко, что от него потянуло холодом мокрого камня. Гигант разглядывал меня.

Сердце ударило.

Я тебя не чувствую.

Слова опять пришли ко мне одному. Нитка от его груди к моей натянулась так туго, что я ощутил её почти кожей.

На площади было тихо. Где-то за спиной оседало перекрытие Серого Дома, а с него с стекала каменная крошка. Потом пришёл следующий удар.

Я не вижу твоего нутра.

Что ты с собой сделал, смертный? Как ты до этого дошёл?

Отвечать я не стал и только улыбнулся, потому что слово было смешное. Смертный. Он угодил ровно в то, о чём я думал полминуты назад, и сам этого не знал.

Тогда я перевёл взгляд ему на грудь, откуда в прошлый раз ударило по Кремню, и пустил Зрение сквозь соляные пластины к узлу.

«Анализ. Луч».

[АНАЛИЗ: ЛУЧ.]

[СОСТАВ: ВОДА ГЛУБИН ПОД ДАВЛЕНИЕМ. АБРАЗИВ: СОЛЬ.]

[ДЕЙСТВИЕ: ПРОНИКАЕТ В КРОВЬ И КАНАЛЫ ЦЕЛИ. РАЗРУШАЕТ ЦЕЛЬ ИЗНУТРИ ДАВЛЕНИЕМ.]