— Кремень, — прошептал кто-то рядом. — Капитан Грифонов. Он самый.

Это прозвище я слышал впервые, но шептавший выговорил его так, будто о Кремне знал весь город.

На крыше уцелевшего портика сидела на корточках жилистая женщина с седой косой до пояса. Она была в ночной рубахе, а в обеих руках держала по короткому клинку обратным хватом. От неё шёл свистящий Ветер, и тоже девятой ступени. Сидела она неподвижно, только голова чуть поворачивалась вслед за светом из трещины.

Ближе к Серому Дому стоял старик, прижимавший к боку высохшую левую руку, которую, видно, когда-то перебили и так и не вылечили. Его Ци была тяжёлая и медленная, как остывающее железо, которое уже не светится, но к которому всё ещё нельзя прикоснуться. Он смотрел на гиганта и жевал губами.

А у развалин Серого Дома стоял человек в сером плаще, чьё лицо описать было сложно, оно было абсолютно не примечательным. Судя по нашивке на плече, кто-то из старших Плащей. Его Ци была свёрнута так плотно, что я её почти не различал. Он смотрел на серую черту вокруг воронки, а лицо у него смялось, будто он узнал в ней что-то своё.

Брока я услышал раньше, чем увидел.

— Ох ты ж ёшкин рог, — сказал кто-то за спиной хриплым, до боли знакомым голосом. — Ох ты ж мать честная.

Он пробирался ко мне через балки со стороны Верхних Улиц. Кафтан на нём был распахнут поверх нательной рубахи, а усы торчали в разные стороны, словно он на них спал. За ним шёл Лейв, который и сейчас держался прямо, а льняные волосы у него, как всегда, были стянуты шнурком. На перевязи у него висели метательные ножи. Он смотрел на гиганта так, как смотрят на задачу, у которой не сходится ответ.

— Пацан, — Брок остановился в шаге от меня. — Живой! Ты ж в Ступах был, при этой их оправе. Я уж думал, тебя там и привалило.

— Меня оттуда в Молчальню свели.

— В Молчальню, — повторил Брок, покосился на развалины Серого Дома и сглотнул. — А ты, стало быть, вышел. Мне в доме на кухне шепнули, что государь помер. Потом Часы ударили, потом рвануло так, что у меня бутыль со стола сошла. Я в окно, а тут вот. Что это за хрень, северянин?

— Ядро Левиафана, — сказал я. — Кто-то его вобрал.

— Кто-то, — повторил Брок и вдруг замолчал, потому что посмотрел на меня как следует.

Я видел, как он это делает: глаза его сначала скользнули по мне, как по любому человеку, а потом зацепились за край, где кончалось моё тело и начиналась Ци. Она выходила у меня наружу на целый шаг и никуда не сворачивалась, потому что сворачивать её было незачем. Брок, наверное, ждал той тяжести, от которой у практиков поджимаются каналы, а у него вдруг чище зазвучала собственная Ци. Я видел, как дрогнули у него огненные жилы на шее, будто их подтянули на колке.

— Это как же, — сказал Брок медленно, и голос у него сел. — Пацан. Это ж оно. Пробуждение. — Он мотнул головой. — Да не, брехня. Я ж у Врат тебя щупал, девятая у тебя была, и та еле-еле. За ночь, что ли? Люди у этой стены по двадцать лет стоят. И какое-то оно у тебя кривое.

— Потом, Брок.

Лейв ничего не сказал. Он один раз долго посмотрел на меня, и я увидел, как у него едва заметно дёрнулся угол рта. Его звенящий Ветер сжался под грудиной в тугой узел. В глазах промелькнуло что-то похожее на зависть. Потом он отвернулся к великану, и лицо его снова стало спокойным.

— Что с ним делать будем? — спросил он ровно, обращаясь будто бы к воздуху. — Метнуть мне есть чем. Только куда метать, я пока не вижу. Да и смысла в этом особого тоже кажется нет.

— Ничего не будем, — буркнул Брок. — Стоять будем и не рыпаться. Ты глянь на него, Лейв. Он ж Ступы раскатал, как поленницу.

Я смотрел на нити, что тянулись к каждому из сильных и на каждом ударе сердца исполина подрагивали чуть сильнее, будто он не только говорил по ним, но и слушал.

Тут сердце ударило снова.

Я слышу каждого, кто думает меня убить.

Кто соберёт против меня силу, умрёт в тот же миг.

Это первое предупреждение. Оно же последнее.

[ВНИМАНИЕ. ОБЪЕКТ СЧИТЫВАЕТ СБОР ЦИ ВНУТРИ СВОЕГО ПОЛЯ.]

[ОБОСНОВАНИЕ: ДАВЛЕНИЕ ОБЪЕКТА НАКРЫВАЕТ ГОРОД. УПЛОТНЕНИЕ ЧУЖИХ МЕРИДИАНОВ РЕГИСТРИРУЕТСЯ ПО ЖГУТАМ.]

Я понял, что это правда, раньше, чем прочёл. Перед ударом любой практик собирает Ци в точку, и каналы у него уплотняются. В поле, которое накрывает весь город, это должно ощущаться так же ясно, как ощущает паук муху, задевшую край паутины.

На площади стало совсем тихо, только трещали оседающие перекрытия и шипел пар из лопнувших труб.

А потом Кремень засмеялся.

Смех у него вышел коротким и лающим, и я сразу понял, что это за смех, потому что не раз слышал такой: так смеётся сильный человек, которому стало страшно, а страх у таких людей всегда выходит наружу злостью. Над его плечами встало рыжее марево.

— Бертрам, стой, — сказал старик с сухой рукой.

Кремень и ухом не повёл. Он перехватил клевец с плеча в обе руки, а брусчатка под его ногами треснула с сухим щелчком.

— Ты что, тварь, думаешь, нас тут мало? — заорал он, задрав бритую голову. — Нас тут до хрена! Думаешь, не найдём, как тебя прибить?

Марево над его плечами вспыхнуло.

Дальше я видел только то, что успело увидеть Зрение. Из узла в груди исполина, где светилась голубая точка, вышел тонкий бело-голубой проблеск, который глаз поймал уже погасшим. Кремень всё ещё поднимал клевец, его Ци всё ещё собиралась к рукам, а на том месте, где он стоял, уже висело облако белой пыли.

[ЛУЧ: ВОДА МОРСКИХ ГЛУБИН ПОД ДАВЛЕНИЕМ. АБРАЗИВ: СОЛЬ.]

[ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: МЕНЕЕ СОТОЙ ДОЛИ СЕКУНДЫ.]

Я узнал этот принцип, и меня передёрнуло. Так в моём прежнем мире режут сталь: водой с песком под таким давлением, что струя проходит сквозь лист толщиной в ладонь. Только там вода шла по тонкой трубке, а здесь её давило дно океана, которое Левиафан носил в себе столетиями.

Пыль медленно оседала на мостовую, а там, куда она падала, проступала соль. Через всю площадь, от того места, где стоял Кремень, до стены Дворца Грифонов, тянулась мокрая полоса рассола, а в самой стене зияла ровная сквозная прорезь, через которую был виден внутренний двор и чей-то фонарь.

Клевец упал на камень. Рук на рукояти уже не было, звон металла о мостовую оказался единственным звуком на всей площади.

Сердце гиганта ударило.

Кто-то ещё хочет сказать?

Никто не побежал. Я видел, как женщина у стены дёрнулась было к переулку и тут же застыла, потому что видимо поняла то же, что понял каждый: бежать тоже значит быть против этого гиганта. Седая на крыше портика очень медленно убрала клинки за спину и опустила руки на колени ладонями вверх. Старик с сухой рукой сел на мостовую, словно у него подломились ноги, и сидел, глядя на клевец.

Лейв побелел. Его правая рука сама легла на перевязь с ножами, но он тут же отдёрнул её, будто обжёгся, и спрятал за спину. Я видел, как его тугой Ветер рассыпался на клочья.

Брок стоял рядом со мной и не шевелился. Огненные жилы у него на шее сжались так, что Ци почти не текла. Потом он облизнул губы.

— Надо бы, ребята, помолчать, — сказал он еле слышно. — Надо бы нам всем помолчать.

Сердце гиганта ударило снова, но слов не принесло. Брок постоял ещё мгновение, и я увидел, как у него меняется лицо. Сначала у него поползли вверх брови, потом рот растянулся в простодушной ухмылке, а плечи опустились так, что он стал ниже ростом и шире. Этого человека я знал. Болтливый деревенский мужик дядюшка Горн когда-то провёл нас на Юге мимо трёх патрулей.

— Да поняли мы, поняли, уважаемый! — Брок развёл руками и даже шагнул вперёд, к воронке, пустыми ладонями вверх. — Все поняли, до последнего пса в Поясе! Ты тут самый главный, кто ж спорит. Бертрам, духи ему в помощь, мужик был горячий, а горячим быть, сам вижу, нынче быть не к добру. Мы-то люди простые, нам что король, что эта, как её, Межа, лишь бы порядок был. А порядок, я гляжу, будет такой, что любо-дорого. Такого правителя ещё поискать надо, ей-ей!