Держи, — сказал голос, что шёл из Ядра и из всех стен разом, Мариус узнал в нём то, что тянуло его к арке все эти недели.

Ты Хранитель. Держи.

Мариус снял перчатки и положил их на край постамента.

— Я сам решу, что с тобой делать, — сказал он.

Голос помолчал. Иней на стенах сдвинулся рябью на очередном толчке.

Вбери.

— Вберу, — сказал Мариус. — По-своему.

Ядро Духа сидело у него под грудиной двадцать лет. Он звал его Жерновом, и никто, кроме него, этого имени не знал. Тяжёлый серый диск медленно вращался там, где у других практиков их Ядро горит или течёт. Оно давило и мололо. Поэтому рядом с ним чужая Ци сама садилась под тяжесть, а кости противника под его ударом ломались изнутри, хотя кожа оставалась целой.

И поэтому он когда-то сумел то, чего не сумел бы никто.

Западные Пределы, двадцать лет назад. Мятежом там правил старый вожак-практик, а на груди у него висел Межевой Камень, кристалл, выращенный в сердце горного зверя. В Камне жила воля того, кого в Пределах звали хозяином межей. Мариус взял вожака руками, повесил каждого десятого из его людей, а Камень в казну не сдал. Ночью, в разорённом храме на перевале, он положил его себе на грудь и запустил Жернов. Воля зверя кричала в нём до рассвета, цеплялась за его память и пыталась смотреть его глазами, а Жернов вращался и вращался, пока не размолол в Камне всё чужое. Осталась голая безличная сила. Её он и взял. Под утро стена девятой ступени, в которую он бился шесть лет, просто исчезла.

Чужая воля — это зерно, думал он с той ночи, а я жернов.

Он положил ладони на корку Ядра.

Корка была тёплая. Это его удивило: столько недель пролежало во льду, а тёплое. Жернов под грудиной тяжело провернулся раз, другой, набирая ход, и Мариус потянул.

Первой хлынула вода.

Северный алхимик предупреждал об этом и Мариус слышал: сначала мощь, потом всё остальное. Она пошла в ладони таким потоком, что меридианы загудели, а камеру в одно мгновение затянуло паром. Лёд в желобах взорвался осколками, а иней на стенах сошёл одной волной и с шипением ушёл в сток. Две зелёные лампы лопнули. Где-то высоко над сводом дрогнуло всё здание Белых Ступ, оттуда со звоном посыпалось стекло.

Мариус стоял в середине этого рёва и молол.

Жернов вращался, вода текла в него и становилась его. Он чувствовал, как раздвигаются меридианы, как Ци его выходит далеко за край тела и сворачивается обратно тяжелее, чем была. Он засмеялся бы, если бы мог расцепить зубы.

Потом пошла воля.

Сначала он почувствовал её как сопротивление, будто зерно потвёрже, и надавил сильнее. Жернов заскрежетал. Он давил, а воля Ядра проходила сквозь диск и не мелась. Хуже того, голос, который до сих пор звучал отовсюду, вдруг переместился. Теперь он говорил из середины его груди, из самого Жернова.

Встань.

— Нет, — выдохнул Мариус. — Это я. Я решаю.

Он собрал всё, что накопил за двадцать лет, и обрушил на этот голос. Жернов вращался так, что у Мариуса заныли зубы, а во рту стало кисло от железа. Голос даже не стал тише, он звучал так же ровно, как до этого. Мариус вдруг понял, что всё его вращение уходит в этот голос бесследно.

Он молол, но происходило что-то другое. Мариус почувствовал это не сразу, а когда почувствовал, не поверил. Из Ядра в его каналы входили прозрачные нити, а другим концом уходили сквозь гору во тьму, где светились другие узлы. Они входили в Жернов, а его Жернов со скрежетом, начинал вращаться в обратную сторону.

Перемалывался он сам.

Впервые за двадцать лет напротив него стоял кто-то сильнее. Мариус понял это всем телом. Такого с ним не случалось никогда, ни в Западных Пределах, ни в тех драках, о которых знали только его люди, и та часть его, что двадцать лет называла себя жерновом, закричала, что это ошибка.

Он рванул ладони от корки, однако они не оторвались. Ядро держало их намертво, а Мариус, который голыми руками ломал хребты, не мог сдвинуть их ни на волос. Камень под сапогами треснул, когда он упёрся ногами, а на втором рывке что-то хрустнуло у него в плече. Ядро держало. Сила шла в него, и остановить её было уже нечем.

Потом пришёл удар из самой глубины по тем же прозрачным нитям. В груди у Мариуса вспыхнуло белым, этот свет ударил в сердцевину диска. Жернов треснул. Мариус слышал этот треск у себя внутри и чувствовал, как обломки его Ядра Духа расходятся и снова срастаются, только уже по-другому. Под грудиной у него больше не вращалось ничего. Там теперь был узел, а от него во все стороны тянулись нити.

Тело начало меняться.

Он увидел это на своих руках, всё ещё прижатых к корке. Кожа на тыльной стороне ладоней посерела, потом пошла мелкими белыми кристаллами один поверх другого. Пальцы удлинились, а между ними с хрустом проклюнулись новые. Пластины брони на предплечьях вросли в плоть. Он почувствовал, как металл и мясо становятся одним и как это совсем не больно, даже приятно.

Ему стало страшнопо-настоящему, впервые с тех пор, как он себя помнил. Страх продержался, может быть, три толчка Ядра, а на четвёртом его смыло.

Пришёл голод.

Он вдруг понял, что хочет этого. Хотел всегда, ещё с того дня, когда мальчишкой увидел, как отцовский двор сносят по указу человека, который ни разу не приезжал в Пределы. Хотел быть тем, кого не отменить сверху. Тем, кто сам и есть верх. И вот оно приходило, и плевать ему было, какой ценой и в каком облике.

Он перестал тянуть ладони назад, наоборот потянул Ядро на себя.

Ядро уменьшалось. Голубая оболочка таяла под его руками и уходила в них, а следом сжимался тёмный вихрь воли. Мариус чувствовал всё это у себя в груди, где сквозь проступающие соляные пластины уже виделось, как ходит серебро. Последней, когда от корки осталась тонкая плёнка, в него ушла Слеза. Она попала в центр узла и тускло засветилась голубой точкой. Семь серых пятен, которые кузнец показывал магистру косым светом лампы, перешли в него вместе со всем остальным и легли на его новую кожу семью холодными язвами. Там, где они легли, ничего не росло, а оттуда шёл голод, которому не будет конца.

Ядро ударило в последний раз и перестало быть. Толчок не ушёл, а остался у Мариуса в груди и стал его сердцем: раз в двенадцать или тринадцать секунд, тяжело, и с каждым ударом от него во все стороны расходилась волна давления, докатывая до города.

Он рос.

Голова упёрлась в свод камеры. Он не заметил, когда это случилось, просто вдруг понял, что потолок давит ему на темя и что свод, который уходил в темноту, оказался не таким уж высоким. Плечи уперлись в стены. Свинцовые листы в проходе за его спиной с визгом рвались, засов на двери вылетел вместе с петлями. Камень стен трещал под его спиной. По спине, он чувствовал, один за другим поднимались зубчатые гребни. Если бы кто-нибудь мог сейчас взглянуть на него сбоку, он увидел бы ожившую крепостную стену, сгорбленную под сводом.

Лица у него не осталось. Голова срослась в гладкий серый шлем из камня, а от темени до подбородка по нему шла трещина, из которой бил белёсый свет. Им он теперь и смотрел.

Из щелей между пластинами на его теле сочился рассол и тут же застывал белой коркой. Пол под ним покрылся солью. Из горла поднимался скрежет камня о камень, а где-то под ним шумел прибой.

Он посмотрел в себя, где в памяти еще оставался человек по имени Мариус.

Огромный, как ему когда-то казалось, седой, в сером плаще. Он вешал каждого десятого и думал, что это сила. Шесть лет бился в стену девятой ступени и гордился тем, что пробил её. Стоял у арки за плечом умирающего старика и думал, что держит Корону. Он смотрел на него сквозь белый свет трещины, и человек этот был теперь маленький. Ничтожный человечек, который всю жизнь хотел, но так и не посмел.

Вот кем я хотел стать, подумал тот, кто был Мариусом теперь. Вот кем я был всегда.

Он закричал.

Свод над ним лопнул. Трещина побежала вверх по камню, раскалывая перекрытия, а следом за ней пошли стены. Камера разошлась. Кирпич сборочной вместе с балками и литым ложем полетел вниз, а над ним этаж за этажом рушились Белые Ступы. Тз лопнувших труб бил пар. Кто-то где-то кричал, но его крик был громче.