— Смотрит. И всё же попросите его остаться Хранителем Короны. Лично и при свидетелях. Пусть он первым принесёт вам присягу. Против Каганата нам нужна его сила, а против Совета Домов нужны ключи от регалий, которые у него.

— А если он откажет?

— Тогда ключи потребует Совет, и это будет уже не наша беда. — Вейт помолчал и сказал тише, будто думал вслух: — Хуже другое. Присягу он давал государю, самому человеку. Государь умер, и его клятва кончилась вместе с ним. До новой, которую он принесёт коронованному, сильнейший практик столицы ничем не связан.

— И где он сейчас?

— Был в Зимнем Доме, у тела. Потом вышел один, но у Садов мои люди его потеряли.

Эймонд посмотрел на него, и в его голубых глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то трезвое.

— Вас это беспокоит.

— Меня беспокоит всё, чего я не знаю, ваше высочество. Это моя служба.

Принц помолчал, потом повёл плечом, натягивая халат.

— Парад.

— Парад отменим. Сначала похороны, а через девять дней коронация. Солнечную Цепь барону фон Штейну не вручат. Государь не успел, а нового короля об этом никто не просил. Брока усатого оставьте, на площади его любят. Он вам ещё пригодится.

— Конрад, — проговорил Эймонд, голос у него стал злым. — Этого дикаря я бы вырезал вместе с родом, Вейт, сегодня же, пока он…

— После коронации, ваше высочество, и тихо. Сегодня вы скорбите и никого не режете.

Эймонд выдохнул сквозь зубы, потом неожиданно усмехнулся.

— А кузнец?

— Кузнец пусть сидит. — Вейт позволил себе на мгновение улыбнуться одними глазами. — В Молчальне он в сохранности. Там до него не дотянутся ни Ольх, ни Патриции, а дознаватели тронут его только по слову Хранителя. Выпустите его потом указом нового короля, и он будет вам должен. Мастер, который сковал оружие против двух Владык, нужен вам свободным и благодарным.

— Свободным и благодарным, — повторил принц. — Мне нравится. Первый указ?

— Первым указом, ваше высочество, посольство к Дожу Вальери. Мир с Лигой. Бумаги готовы, лежат у меня третий месяц.

Эймонд поднялся. Он постоял у камина, глядя в угли, а потом обернулся. Вейт впервые увидел на его лице что-то похожее на взрослое выражение.

— Чёрное, — сказал принц громко, в сторону двери. — Принесите чёрное.

Слуга внёс камзол. Пока Эймонд, путаясь в рукавах, его натягивал, Вейт подошёл и снял с лацкана белую лилию, которую принц по привычке переколол с халата. Эймонд проводил её взглядом, но ничего не сказал.

Они вышли в галерею над Садами. Внизу шелестели тёмные деревья, а справа над ними чернела крыша Зимнего Дома, в окнах опочивальни горел свет. Вейт отдал записку человеку, который ждал у поворота, и тот ушёл к лестнице, не прибавляя шагу.

Они успели пройти половину галереи, когда ударили Часы Строителей.

Первый удар вышел низкий и дребезжащий, так что задрожало стекло в фонаре над головой. Потом повисла долгая пауза, и только после неё ударило во второй раз. Так бьют только по одному поводу. Где-то в Поясе, в окнах начали зажигаться огни.

Эймонд остановился и вцепился в перила.

— Идёмте, ваше высочество, — сказал Вейт. — Медленнее. Вы идёте к дяде.

* * *

Король Теодорик лежал на спине, и смерть ничего в нём не изменила.

Мариус стоял у ложа уже давно. Ольх вполголоса говорил что-то над телом ученикам, а за ширмой тихо плакал служка, тот самый, что прибежал босым. Северный алхимик сидел на скамье у стены, обхватив одной рукой запястье другой, и смотрел в пол. Мариус их почти не слышал.

Двадцать шесть лет он стоял у этого человека за плечом. Носил ключи от Венца и печати на поясе, под плащом, у брони. Ездил туда, куда его посылали. В Западных Пределах вешал каждого десятого, потому что так велел закон, а закон был словом этого старика. Он смотрел на сухие руки поверх горностая, да на синие ногти и ждал, что почувствует хоть что-нибудь. Хоть горе, хоть жалость, всё равно что.

Почувствовал он лёгкость.

Тяжёлая присяга лежала на нём двадцать шесть лет, и он давно перестал замечать её вес. Теперь её не было. Он ощущал это так же ясно, как ощущал собственную Ци под кожей: что-то, что держало его в стойке, разжало хватку и ушло вместе с последним вдохом старика. Над Мариусом больше никого не было. Впервые с тех пор, как он мальчишкой пришёл в Серые Плащи, над ним не стоял ни один человек.

Он подумал о наследнике и о его голосе, который срывается на высокий тон, когда речь заходит о троне. Принц будет коронован через девять дней. Будет мириться с Лигой и раздавать подати купцам. Будет прощать кого скажут Тропы, точно так же, как Конрада фон Штейна простили сверху, не спросив Мариуса, хотя он стоял с бумагами ревизии в руках, и всё в них было ясно. Из поблажек ткётся хаос. Он сказал это магистру у арки, при кузнеце, и говорил много раз до того, но всякий раз закон, которому он служил, отменяли люди, которые были слабее его.

Он повернулся и вышел. Ольх что-то сказал ему вслед. Мариус не обернулся.

Галерея над Садами была пуста. Внизу кто-то бежал по дорожке с фонарём. Мариус шёл ровно, с одинаковым промежутком между шагами, а с каждым шагом всё яснее понимал, куда идёт.

Тягу он чувствовал с того дня, как Ядро привезли из порта и на носилках спустили под Белые Ступы, оно тянуло его к себе всякий раз, когда он стоял у арки холодной камеры. Тянуло тихо и упорно. Он стоял на страже и держал это в себе, как держал Межу на пороге опочивальни, черту, которую пересекают только по слову государя. Слова больше не было. Межа погасла.

У спуска в Белых Ступах стояли двое стражников Дома в светлых кафтанах. Увидев его, они вытянулись, и один открыл рот, чтобы доложить.

— Ступайте в Зимний Дом, — сказал Мариус. — Оба. К магистру.

Они ушли, не спросив зачем. Никто никогда не спрашивал.

Он спускался по витой лестнице, а холод поднимался ему навстречу. На третьем витке изо рта пошёл пар, и на этом же витке он почувствовал первый толчок из глубины: Ядро дышало. Раз в двенадцать или тринадцать секунд снизу накатывала тяжёлая волна, Ци в его меридианах на миг уплотнялась и отпускала. Он считал эти толчки, пока спускался, и на каждом ему хотелось шагать быстрее.

В камере никого не было. Ольх увёл своих к телу, Наплав ушёл наверх, а рыжего лекаря Плащи выставили за ограду сразу следом за самим кузнецом. Зелёные лампы горели ровно, лёд в желобах таял и звенел каплями в сток. На полу у стены лежала доска с бумагой, на которой кузнец углём нарисовал свой короб, рядом валялся пустой ковш. Тряпки с бурой вытяжкой так и лежали на Ядре, кроме одной, которую кузнец снял и бросил у постамента.

Мариус посмотрел на доску. Кузнец мог бы взять Ядро час назад. Он видел это по тому, как тот шёл к чаше с протянутой рукой, видел в его глазах тот же голод, который сам носил под бронёй все эти недели. А потом кузнец опустил руку и сказал, что хочет домой мести двор.

Дурак, подумал Мариус.

Он вернулся к арке. Короткий проход был обит свинцовыми листами, а в нём висела тяжёлая дверь, которую при нём ни разу не закрывали, потому что Ольху нужно было видеть, что происходит внизу. Мариус закрыл её, задвинул засов, потом присел и провёл латной перчаткой по камню порога. Там, где прошли пальцы, осталась серая черта толщиной в палец, едва заметная в зелёном свете. Сам он звал этот приём Межой. Ци ложилась на камень и держалась там, пока он её не снимет, а всякого, кто ступал через черту, накрывало его давлением, тем самым, от которого у практиков поджимаются меридианы, только вдесятеро тяжелее. Человек послабее падал прямо на пороге и подняться уже не мог. Так Мариус годами держал ворота, арки и порог опочивальни, а теперь закрыл камеру от всех, кто вздумает спуститься следом. Если ученик Ольха сунется сюда раньше времени, пусть потом свои же его и выносят.

Потом он подошёл к чаше и сдёрнул с Ядра тряпки.

Голубое Ядро лежало перед ним, под прозрачной оболочкой медленно ходило серебро, а в самой глубине, за тёмным вихрем воли, теплилась крошечная белая капля Слезы. Сотни лет и молодость, которая не кончится. А под ней сила, которой хватит, чтобы в одиночку стереть с лица земли флот Каганата и держать Корону самому, потому что тому, кто не умрёт, наследники не нужны.