Сколько я здесь просижу? День, неделю, год? Может, до коронации, а может, Мариус спустится через час и решит всё сам — убьет меня прямо тут. Я задал себе этот вопрос и ждал, что за ним поднимется привычная волна. Сейчас начну прикидывать, кто узнает первым, Эйра или Брок, как из этого выбраться и что делать, однако волна так и не поднялась, а сам вопрос повисел в темноте и растаял.

Сидеть так сидеть. Сколько скажут, столько и буду.

Глаза ничего не видели, а внутри было тихо и почему-то светло.

Я закрыл глаза, хотя разницы не было никакой, затем стал смотреть внутрь.

Ци текла. Она текла всегда, с того самого утра в Оплоте, когда Система дала мне три дня на первую ступень, и все эти годы я гонял её туда, куда нужно было мне. Пальцы и сейчас по старой привычке дёрнулись взяться за неё, как за клещи, когда заготовка дошла в горне. Я заметил этот рывок и ничего с ним не сделал. Он погас сам.

Из Нижнего Котла шёл тёплый поток, уходил вниз по ногам и вверх вдоль спины, огибал рёбра, немного медлил у грудного узла, будто раздумывал, куда ему дальше, и растекался в плечи. У правой ключицы задевал старое место, где у меня когда-то лежал чужой состав, и там слегка покалывало. Я смотрел на это покалывание. Оно понемногу слабело, пока не исчезло совсем. Управлять этим мне не хотелось. Хватало того, что я вижу.

Приходили и мысли. Первой почему-то пришла «кузнец». Само слово пришло вместе с запахом окалины и тяжестью ручника в правой руке. Я его рассмотрел. Хорошее слово, крепкое, я много лет им жил. Только теперь оно находилось передо мной, а я на него просто смотрел. Кто же смотрит?

Следом пришёл Дима, мое лицо в прошлом. Сижу на подножке пожарной машины с маской на коленях, руки трясутся. Это был тот Дима, который за ребёнком не полез. Я смотрел на него и думал, что мог бы им быть. В каком-то смысле я им и был.

Потом пришло «сын Арвальда», и вместе с ним свежий узел в темноте, который светился резко и носил отцовское лицо. Здесь я задержался дольше всего. Внутри что-то шевельнулось, хотелось потянуться туда и спросить, помнит ли он. Я посмотрел и на это желание. Оно было тёплое и тихое. Когда я перестал его трогать, оно ушло.

Пришло и «тот, кто должен отомстить за Бухту» — пришло такое тяжёлое чувство, пахнущее гарью, и следом за ним Щепка, который вздрагивает от треска полена. Это я тоже разглядел. Прогонять я не стал ни одну мысль. Все они побылит передо мной и ушли, каждая была моя, и всё-таки я на них смотрел.

Сколько так прошло, не знаю. Сердце стучало медленно, дыхание вроде было, а вроде его и не было, а в какой-то момент я вообще перестал понимать, где кончается тишина и начинается мой собственный стук.

Первым почувствовал камень под собой.

Молчальня ушла в скалу на семь ярусов. Четвёртый, по моим прикидкам, лежал метрах в тридцати под Круглой площадью, под ним было ещё столько же, а дальше начиналась сама гора, на которой стоит Соль-Арк. Оттуда, из-под всех ярусов, поднималось что-то тихое. Это была Земля, глубже и старше той, что я столько лет тянул из угля и руды «Дыханием Жизни», она никуда не торопилась. Звать её я не звал, она просто пришла сама.

Она вошла в меня там, где тело касалось камня, у основания позвоночника. Там что-то встало на место. По-другому я сказать не могу: вот был пустой разъём, а теперь в нём появилось что-то тёплое и тяжёлое.

Потом сила пошла вверх.

Нижний Котёл откликнулся первым. Он и прежде был резервуаром, местом, куда я годами сбрасывал злость, лишний жар и чужую Ци, а теперь легко провернулся и пропустил поток сквозь себя, ничего не задержав. От Котла сила поднялась к солнечному сплетению, туда, где был Очаг Равновесия. Раньше я разводил стихии там по разным рукам, огонь в одну, лёд в другую, чтобы не сцепились. Теперь разводить было нечего.

Чем выше она шла, тем ровнее и тоньше становилась. Я вспомнил, как тянул медь на проводник для Виго: проволоку протаскиваешь через волочильную доску, каждое следующее отверстие на волос уже прежнего, и с каждым разом она выходит длиннее и чище. С позвоночником происходило то же самое, только не тянул никто.

В середине груди поток пошёл свободно — именно там у Костного Очага, в видении у Ядра сидел жгут, который столько лет был сжат, что пальцы перестали это чувствовать. Теперь там пусто и просторно, а сила прошла через это место легко.

У основания шеи когда-то стояла заслонка «Замкнутого горна». Я по привычке ждал, что поток в неё упрётся. Он прошёл и там, а заслонка, кажется, сама открылась ему навстречу.

Во лбу посветлело. Там у меня жило Зрение Творца, которым я разглядывал металл, а теперь оно ничего не разглядывало. Оно просто было открыто.

Струна дошла до макушки, вышла наверх и ушла дальше, сквозь три яруса над камерой, где находился Серый Дом, но камень над головой ей не мешал.

Семь ярусов вниз и семь узлов вверх. Я заметил это и тут же забыл.

Потом зашевелилось то, что я звал кругом стихий. Первым сдвинулся Огонь, тот, что вышел из меня ещё в Оплоте, за ним Земля из Подземной Кузни, а потом Лёд с Кислотой. Стихии сползали с привычных мест и одна за другой ложились на эту струну, каждая на свою высоту. Туда же легли Металл и Ветер, которые я забрал на кладбищенской дороге и которые с тех пор скреблись во мне. Я поискал на них место, где чужое пришито к моему, но его не нашёл. Это была просто Ци.

Дольше всего я искал дыру. С того момента, когда Система показала разомкнутый круг, я чувствовал на месте Воды пустоту, которую язык всё время трогает. Я искал её внимательно, на каждом кольце по очереди, но её не было.

Но не было и страстного желания, чтоб она там была.

Дырой оказались пальцы, которые я так долго держал сжатыми, что сам принял их за пустоту. Разжались они ещё у чаши, в ту секунду, когда я понял, кто видит, а тут, в темноте, я просто это увидел.

Где-то справа по стене сползла капля. Слышать я её не мог, звук здесь умирал, едва родившись, но чувствовал, как она медленно ползёт по пористому камню, собирая по дороге влагу. Ци во мне чуть повернулась ей навстречу и успокоилась. Звать её я не звал. Капля пришла сама и тихо влилась в круг.

Я сидел, и было удивительно хорошо. Тело и то, что смотрело на тело, впервые оказались одним. У прошлого меня такого не было никогда, у Кая тоже.

И тут я поймал себя на том, что жду.

Сам того не заметив, я ждал строку, где годами бежали голубоватые буквы, я ждал рамку и надпись, которая бы объяснила что со мной сейчас происходит, а под ней, может, совет, что делать дальше. Темнота у края зрения так и осталась темнотой.

Я засмеялся и чувствовал, как смех трясёт меня изнутри, да как по щекам текут тёплые слёзы. Смеялся долго. Сколько лет я ждал от неё разрешения на каждый шаг? Сколько раз спрашивал «анализ», прежде чем взять в руки собственный молот? И вот случилось самое большое, что могло со мной случиться.

Если на свете есть то, что старые книги называют Пробуждением, или даже то, до чего за четыре века дошли трое, то оно выглядит вот так. Сидит на камне в темноте четвёртого яруса и радуется, просто потому что есть. Ему не надо, чтобы открыли дверь. Ему вообще ничего не надо, и от этого так легко, что хочется смеяться снова.

Потом мне захотелось посмотреть, где я сижу. Захотелось по-детски, и я ничего для этого не сделал, просто позволил.

Камера начала светиться.

Свет шёл отовсюду и из меня. Белый, тот самый, что прошёл сквозь всё в конце видения у Ядра, только теперь тихий. Я впервые увидел, где сижу. Камень оказался серым, весь в мелких ямках, а справа на нём темнел влажный след, по которому сползла капля. Свинцовая дверь матово блестела. Под потолком, в узкой щели воздуховода, свет терялся и уходил наверх.

Вместе со светом пришёл звук, это само тело звучало: из груди и из каждой кости шёл низкий тон на краю слуха. Тянулся он очень долго.

В Молчальне стало светло, и она звучала.

Я сидел посреди неё, смотрел на свет и улыбался. Сколько ещё так сидеть, мне было совершенно всё равно.