— Сейчас? — переспросил я. — Сейчас я хотел бы вернуться к себе во двор.

Мариус даже не шевельнулся.

— У горна ось треснула в гнезде, — сказал я. — Её пора сменить, взять потолще и гнездо расточить. Под навесом с самого переезда не метено. А ещё угля надо купить.

В камере стало так тихо, что я услышал, как со льда капнуло в сток. Гедрих в арке издал звук, похожий на кашель.

— Ты, должно быть, шутишь, кузнец, — сказал Мариус.

— Нет. Не шучу.

Я и правда не шутил. Мне хотелось взять метлу и вымести из-под навеса окалину, разложить клещи так, чтобы Эйре не приходилось их искать, а вечером заглянуть к Берте в её угол и спросить, не дует ли из стены. Простые вещи. Я хотел их так сильно, как давно уже ничего не хотел.

— Мастер, — сказал Ольх.

Он обошёл Мариуса сбоку, чтобы видеть моё лицо, и я заметил, что пальцы у него снова сцеплены.

— Позвольте я уточню, чтобы между нами не вышло недоразумения. Вы говорите это… серьёзно? Выходит, вы отказываетесь от работы?

— Выходит, так. Отказываюсь.

Гедрих тихо выругался в арке. Ориан опёрся ладонью о край постамента, будто у него подогнулись колени. Ольх смотрел на меня долго, секунд десять, потом повернулся к Мариусу.

— Господин Мариус. Прошу вас, отпустите его. Отсюда он никуда не денется, вы сами это знаете.

Мариус ещё секунды три держал меня, потом пальцы разжались, и ворот лёг обратно на шею. Он отступил на полшага и дальше не пошёл.

Я одёрнул рубаху.

Ольх подошёл ближе.

— Мастер Кай, давайте поговорим спокойно. Сегодня вечером вы стояли наверху над ящиком с браком и за четверть часа поняли то, чего Гедрих с Витторе не могли понять за год. Потом нашли здесь пятна, которых никто из нас не видел, и придумали камеру для Ядра на воде. Да и само Ядро задышало легче у всех на глазах. Вы ведь только начали, мастер. Что случилось за эту минуту, я не понимаю и не стану делать вид, будто понимаю. Но если вас что-то испугало или вам что-то не по душе в уговоре, скажите, и мы это поправим. Клеймо для вашей мастерицы, заказ вашему двору — всё остаётся в силе. Я готов даже говорить о другом сторож…

Я смотрел на него и решил, что юлить больше не стану, и перед собой тоже.

— Магистр, — сказал я. — Сказать по правде, мне не хотелось бы, чтобы государь прожил ещё двести лет. И чтобы оно, — я кивнул на Ядро, — умерло в этом камне, а его сила ушла к нему.

Мариус дёрнулся.

Давление ударило в грудь так, что я качнулся на пятках. Его Ци вышла за край тела и загудела в воздухе, иней на ближней стене пошёл тонкими трещинами, а одна из ламп в зелёном стекле мигнула. Гедрих попятился вглубь арки. Ольх вскинул ладонь.

Я стоял и дышал.

— Да, это так, — сказал я. Голос вышел ровным, я и сам удивился. — Если это случится, значит, случится. Если меня сейчас отведут в Молчальню, значит, будет так, и сделать я с этим ничего не смогу. Вы сильнее меня, я вам это и раньше говорил. Но мне бы очень хотелось сейчас вернуться во двор.

Мариус смотрел на меня сверху. Его Ци медленно свернулась обратно под кожу, гул в воздухе стих, только глаза остались прежними.

— Для короба у вас есть всё, что нужно, — сказал я Ольху. — Чертёж лежит у стены, а список мы с Алексом написали. Всё, что я тут наговорил, оставьте себе, может, что-то и пригодится. Только эта работа не для меня.

Сказал и понял, как сильно я хотел этот двор. Всю дорогу через полмира мне нужно было место, где можно просто работать, а двор Виго, когда он наконец появился, я держал за что-то временное, за прикрытие, откуда удобно ходить в Корону. А он у меня уже есть, с горном Виго и Щепкой у мехов, который всё реже вздрагивает от треска полена. Я понимал как сильно я рискую этими людьми и этой жизнью которую кажется нашел. Мне не терпелось туда вернуться. Посмотреть, справляется ли Ульф с мехами один и сколько раз за день Эйра успела отругать Торна за его тиски.

— Мальчик, — сказал Ориан.

Он стоял у постамента, сгорбившись больше обычного, и смотрел на меня так же, как в Оплоте. Только теперь в его чёрных глазах было что-то растерянное.

— Ты хоть понимаешь, как мало было на то надежды? Пять зим и полмира между нами. Я давно перестал о тебе думать. И вот ты здесь, у этой чаши, в этот самый час. Всё сошлось. А ты просто… уйдёшь?

— Иногда только так и можно, мастер Ориан, — сказал я. — Бежишь, бежишь, а ведь дальше бежать вовсе не обязательно, только потому, что когда-то так решил. Иногда просто хочется остановиться и всё. И никому это не объяснять. Себе тоже.

Ориан промолчал.

— Его надо в Молчальню, магистр, — сказал Мариус. — За такие слова о государе. Сегодня же.

Ольх не ответил, лишь стоял между нами и думал — это было видно. Сцепленные пальцы побелели, жилка на виске то вздувалась, то опадала. Он смотрел на Ядро, потом на доску с чертежом у стены и на меня, пока взгляд не остановился на Ориане.

Ориан смотрел на него. Они долго смотрели друг на друга поверх постамента, как тогда, когда я рассказывал про дневник, и снова, кажется, успели сказать друг другу больше, чем все мы за этот вечер.

Со льда капнуло в сток. Под ногами толкнуло, иней на стенах сдвинулся дальше от центра.

А потом на лестнице за аркой зашлёпали шаги.

Кто-то бежал вниз, оступаясь на ступенях. На одном витке, похоже, упал: шлепки стихли и тут же зачастили снова. Мариус первым повернулся к арке.

Из прохода вылетел худой мальчишка-служка в серой рубахе, босой. Ступни у него почернели от пыли, грудь ходила ходуном. Он увидел Ольха и рухнул на колени прямо на мокрый камень у стока.

— Магистр… — выдохнул он. — Магистр Ольх… Государь…

Ольх шагнул к нему.

— Что государь? Говори.

— Государь умер.

Глава 6

Дверь закрыли, и тут же пропал звук.

Засов по ту сторону, наверняка, лязгнул, но самого лязга я не услышал — настолько было тихо в комнате. Плащи всю дорогу вниз грохали сапогами за спиной, а теперь их шаги оборвались вместе с засовом. Я немного постоял и прислушался, однако слушать тут было нечего.

Темнота стояла полная. Я поднёс ладонь сантиметров на пять к лицу и ничего не увидел. Не было даже пятен, которые плывут перед глазами в тёмной комнате, когда глаз ещё ищет хоть какой-то свет.

Тогда я пошёл вдоль стены и вёл по ней рукой. Камень под пальцами шершавый, в мелких порах, и от него тянуло холодом. В одну сторону вышло три шага, в другую четыре. В углу носком сапога я едва не опрокинул кувшин с водой, у дальней стены стояла деревянная лохань. Дверь обита чем-то мягким и тяжёлым, скорее всего свинцом, а щели между ней и косяком пальцы так и не нашли. Под потолком шёл слабый сквозняк. Он трогал щёку, когда я поднимал голову, а больше здесь ничего не шевелилось.

Четвёртый ярус, так сказал писец, когда отдавал меня Плащам. Витки лестницы я поначалу считал, а потом бросил: какая разница?

Пояс с меня сняли ещё наверху, в караульной Серого Дома. Писец при лампе вписал в книгу нож, кошель с серебром и внутренний кошель. Из него на стол вытряхнули Камень, и тот покатился к краю. Писец поймал его ладонью и долго разглядывал. Я ждал, что, когда Камень уйдёт в ящик под опись, под рёбрами что-нибудь потянется ему вслед. Не потянулось. Потом писец спросил ступень, и я ответил «девятая», хотя на шее у меня висела бирка восьмой. Он поднял на меня глаза и долго макал перо в чернильницу.

А ведь мог промолчать или отговориться как-нибудь. Раньше так бы и сделал и ещё полдороги вниз гордился бы, как ловко вышло. Сейчас правда вышла сама. Врать не хотелось никому, особенно себе.

Алекса со мной не взяли. Последний раз я видел его в камере у постамента. Ольх тогда уже бежал к лестнице вслед за босым служкой, а двое людей Мариуса, которых он кликнул, взяли меня под локти. Алекс открыл рот, будто хотел крикнуть. Я качнул головой, и тот промолчал. Хорошо, что его не потянули за мной в Молчальню.

Я сел посреди камеры на камень и скрестил ноги. Тело за годы привыкло садиться так всякий раз, когда надо подумать или переждать. Выпрямил спину, положил руки на колени и тут понял, что думать мне, в общем-то, не о чем, а пережидать нечего.