Я видел сияющего Кая у пустой чаши и Кая в метре от Ядра, Диму в огне и Диму на подножке машины, и все они были мной, каждый жил по-своему, даже кхар под зелёным небом. И всех их я видел.

Если всё это я, и всё это я вижу со стороны, даже само «я не могу отпустить», то кто тогда я?

Тот, кто видит.

«Что ты такое?» — вспомнил я свой вопрос. Всё. «Где я?» Везде.

И тогда белый свет прошёл сквозь всё сразу, сквозь жгуты, окна, и сквозь меня тоже. На мгновение не осталось ничего, кроме этого света и того, что его видело.

* * *

Я стоял в камере.

Холодный воздух драл горло, на языке снова лежал сладкий привкус осовца, а я дышал тяжело и со свистом. Ядро было прямо передо мной, в метре, может, чуть дальше, голубое, с серыми пятнами. Правая рука у меня была вытянута к нему, пальцы раскрыты, и до корки им оставалось совсем немного.

Ворот рубахи врезался в шею. Мариус стоял сбоку и держал меня за грудки обеими руками, а давление его Пробуждения навалилось на меня всей тяжестью.

Как я здесь оказался? Я ведь сидел у стены. Значит, встал и пошёл, а он меня поймал. А всё, что я там видел, длилось сколько? Ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти от стены до чаши. Несколько секунд. Со льда в сток упала капля и звякнула. Иней на стенах ещё не сдвинулся, толчка не было.

Это была вспышка в голове, и больше ничего. Осознавание.

Я опустил руку.

Увиденное никуда не делось. Сердце колотилось, рука опускалась, а я на это смотрел. Желание дотронуться до Ядра ещё тепло догорало в пальцах, и его я тоже видел со стороны. Тяга никуда не ушла, и «не могу отпустить» тоже, только держали они меня ровно настолько, насколько я считал их собой.

На Иль-Ферро я решил, что мастер куёт ради самой работы. Теперь мне стало смешно от этой мысли. Молот поднимался и падал, металл тянулся под ним, и всё это кто-то видел, а того, кто куёт, я в этой картине так и не нашёл.

За плечом Мариуса стоял Алекс и смотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто только что потерял меня в своём окне и не мог понять, куда я делся.

Мариус тряхнул меня так, что мотнулась голова.

— В Молчальню захотел, кузнец? — спросил он.

Светлые до белизны глаза смотрели на меня в упор.

— Нет, — сказал я. — В Молчальню не хочу.

Голос вышел хриплым. Мариус меня не отпустил: пальцы в латной перчатке так и лежали на вороте, давление ровно шло от них прямо в грудь, а Ци в меридианах сама поджималась, будто ждала удара.

— Что ты сейчас пытался сделать?

Он спросил тихо. Лицо у него почти не двигалось, только в бесцветных глазах стояла такая злость, какой я у него не видел даже у брода. Мне подумалось, что он уже решил, куда ударит, если я дёрнусь ещё раз.

— Мастер, — сказал Ольх у меня за спиной. Голос у него сорвался, и он начал заново, тише: — Мастер Кай. Объяснитесь, прошу вас.

На меня смотрели все. Гедрих застыл в арке, наполовину вжавшись в проход. Ориан стоял у постамента с приподнятой рукой, словно хотел что-то поймать и не успел. Алекс смотрел из-за плеча Мариуса.

Отвечать сразу я не стал. Просто смотрел в Ядро.

Серебро ходило под голубой коркой кругами, сворачивалось и снова расходилось, а в глубине вспыхивал и гас свет. Я смотрел на это уже больше часа и только сейчас разглядел, как это красиво. Течения двигались медленно, будто им некуда было торопиться, и каждое находило свою дорогу между другими. Хотелось просто стоять и смотреть.

Под всем этим я слышал гул, который поднимался на толчке и опадал, а в нём было что-то, что болело. Полтора месяца оно пролежало здесь, вырезанное из моря, во льду под мокрыми тряпками, которые его душили. А где-то за его волей, в самой глубине, всё ещё стояла по колено в воде темноволосая девушка, которой очень хотелось силы.

— Простите, — сказал я.

Ольх моргнул.

— Простите, — повторил я. — Не знаю, что на меня нашло.

Это была правда, и сказать её оказалось неожиданно легко. Сколько же я в последнее время юлил? Ольху рассказывал про дневник и молчал про голос. Броку на подъёме к Вратам выдал сказку про мастерскую. Эйре столько дней отвечал «пока всё», хотя она видела меня насквозь, и даже на кухне, когда рассказал про наёмников, про голос так и промолчал. Я всё прикидывал, кто кого держит на поводке и что кому сказать, чтобы выйти из Зимнего Дома живым. Теперь всё это было видно со стороны, и мне стало почти смешно, сколько сил на это уходило.

— Оно ведь живое, — сказал я. — Вы видите? Оно живое.

Ольх посмотрел на Ядро, потом на меня, а между бровями у него легла складка.

— По-моему, это очевидно, мастер, — сказал он осторожно, как говорят с больным, который очнулся и спрашивает, где он. — Мы с вами весь последний час только об этом и говорили.

Говорили, да, про очаги и про то, сколько дней ему осталось. Я хотел объяснить, что имел в виду, и понял, что не смогу. Для них «живое» означало, что его ещё можно положить под оправу. Ну и пусть.

— Мастер, — снова начал Ольх, — я всё же хотел бы услышать…

Я почти не слушал его, потому что заметил другое.

Окон не было.

Раньше стоило мне посмотреть на что-нибудь вот так, внимательно, и у края зрения сразу бежали строки, слой за слоем, с долями и прогнозами. Сейчас там было пусто. Я посмотрел на серое пятно под омытым участком и подождал хотя бы одну строчку о том, растёт оно или нет. Ничего. Позвал про себя, коротко, как звал сотни раз: «Анализ». Тишина.

Неужели правда? Ушла?

Я прислушался к себе. Внутри было спокойно, хотя когда-то от одной мысли о такой пустоте меня мутило до тошноты. Системы просто не было, как бывает в комнате, откуда тихо вышел человек, но темнее в ней от этого не стало.

Когда я опустил взгляд на свои ладони, заметил ещё одно. Они были прохладными. Тёмная ветвь, которая столько дней лениво шевелилась у Нижнего Котла, стоило рядом оказаться чужому живому потоку, молчала. Сколько я ни искал, я не нашёл даже места, где она сидела. Мариус держал меня за ворот, его Ци давила на меня всей тяжестью Пробуждения, а мне от неё ничего не хотелось. В метре от меня Ядро дышало той самой Водой, которой не хватало моему кругу, но я смотрел на него и просто смотрел.

Ушла, значит, вместе с Системой. Ладно.

Поймал взгляд Алекса и чуть качнул головой. Он едва заметно кивнул в ответ, хотя по лицу было видно, что он ничего не понял. Наверное, у него в окне сейчас пропало что-то, что до этого было на месте.

— Ему можно продлить жизнь, — сказал я. — Прямо сегодня. Короб для этого не нужен.

Ольх замолчал на полуслове.

— Короб со стеклом — дело хорошее, только на него уйдут дни или больше, а Ядро столько не протянет. Сделать надо вот что. — Я повёл свободной рукой, и Мариус проследил за ней, хотя ворот так и не отпустил. — Первым делом убрать отсюда всё, где есть осовец, и лёд из желобов тоже, в нём та же вытяжка. Потом его надо подвесить, чтобы оно не лежало на камне. Берите хоть рыбацкую сеть, лишь бы в ней не было железа и вашего светлого металла. Над чашей поставьте козлы из брусьев, как над колодцем, а блок возьмёте наверху, в сборочной. Повесьте так, чтобы оно висело в чаше и не касалось стенок.

Гедрих открыл рот и закрыл.

— Когда оно будет висеть, пробейте в чаше дыру снизу, чтобы вода уходила сама. Сток в полу у вас рядом, выведете туда желобком. Камень, похоже, мягкий, мастер Наплав с долотом управится часа за два. А дальше лейте на него колодезную воду ковшом, понемногу, днём и ночью. Посадите людей по сменам. Вода будет стекать в сток и уносить то, что из него выходит. Только лейте с высоты, как я давеча из ковша лил, — ей нужен воздух.

Ориан медленно опустил руку.

— Это… грубо, — сказал он.

— Грубо, — согласился я. — Зато успеете. А короб, если захотите, достроите потом, когда оно окрепнет.

Мариус тряхнул меня ещё раз, только чтобы я на него посмотрел.

— Что с ним делать, решит магистр, — сказал он. — Я спросил, что ты сейчас хочешь сделать.