И я пошёл.

Я видел себя со стороны и одновременно изнутри. Вот я поднимаюсь с пола у стены и иду, до чаши два метра, потом метр, а рука уже поднимается сама, а пальцы раскрываются над голубым. Сбоку мелькнуло что-то серое: Мариус схватил меня за плечо и за ворот так, что затрещала ткань, затем он рванул назад со всей силой Пробуждения, отчего у меня что-то хрустнуло в ключице.

Однако Ядро держало крепче.

Ладонь легла на корку. Корка оказалась совсем тёплой, хотя столько времени пролежала во льду. Потом оно пошло в меня. Вода текла по руке в Нижний Котёл, её было столько, что меридианы гудели, а ладонь прилипла к Ядру, как железо липнет к магниту, а оторвать её я не смог бы, даже если захотел.

Мариус ударил меня в бок, потом между лопаток, туда, где у практика сходятся каналы. Обычного человека такой удар разорвал бы надвое, а меня только качнуло. Огонь вышел из меня сам, обнял плечи, руки и загудел. Мариус отдёрнул руку и тут же вцепился снова.

Вода шла, а огонь шёл ей навстречу.

Друг друга они не гасили. Я не хотел, чтобы Ядро погибло, честно не хотел. Мне просто нужно было оказаться здесь, рядом с ним. И вдруг я понял, что меня тянуло к нему всю жизнь, обе мои жизни, задолго до того, как я узнал, что оно есть.

Потому что однажды я уже горел.

Я увидел детскую в дыму и жёлтый отсвет пламени на потолке, который уже прогибался. Маска запотела изнутри, в ушах стоял крик Сани: «Димон, балка!» Чёрный брус летит сверху, а я горю в своей боёвке, которая должна была меня от этого защитить.

Потом сразу затхлая вода. Она забивает нос и рот, кто-то держит меня за шиворот и окунает в бочку, а сквозь воду доносится злой голос Гуннара: «Напросился, щенок⁈»

Огонь и вода. Там, между двумя жизнями, они смешались за одно мгновение, и это мгновение длилось целую вечность. Наверное, я так из него до конца и не выбрался. Может, поэтому меня сюда и вело. Огонь у меня уже был, а Воды кругу недоставало.

И в то же самое время я стоял у стены.

Просто стоял, рука висела вдоль тела, угольная палочка лежала у стока, а Мариус замер в полушаге и смотрел на меня. Это я видел так же ясно, как себя у чаши, в огне, с ладонью на голубой корке. Две комнаты, одинаковые до последней капли со льда. В одной я горел, а в другой стоял.

Как это может быть? Который из них я?

Тогда до меня начало доходить, что происходит с голосом. Он ведь не путался. «Встань» он говорил там, где я коснулся. «Верни» — там, где я остался у стены. Каждое слово было сказано в своё «потом», в отдельную жизнь, которая только начинала расходиться от этой минуты. А я стоял в той самой точке, откуда они расходились, и слышал их все сразу. Встань и иди. Встань и верни. Одна и та же просьба, обращённая к разным мне. «Коснись» звучало там, где я ещё только тянул руку, а «Убей»— где-то дальше, в тех «потом», куда я пока даже не заглядывал.

Над тем, кто горел у Ядра, вспыхнуло ещё ярче. Круг стихий у него в груди замкнулся, вода встала на пустое место, и его рвануло вверх, сквозь девятую ступень. Я чувствовал, как Ци выходит за край его тела и послушно сворачивается обратно. Пробуждение. Мариус упирался ему в грудь обеими руками и не мог сдвинуть ни на сантиметр.

А рядом был совсем другой я.

Двор в частном секторе, крыша полыхает, Саня кричит, что она не выдержит. Я стою у машины с рукавом в руках, а внутрь так и не иду. Через десять минут обрушивается кровля, а ещё через полчаса я сижу на подножке с маской на коленях, а у меня трясутся руки. Мальчика лет пяти выносят потом другие — уже мертвого конечно. Зато я живой, еду домой, и ещё лет десять мне снится дым.

Дальше был Оплот. Утро, я сижу мокрый в грязи у кузни, откуда меня только что вышвырнул Гуннар, а дверь за мной захлопнута. Я помнил, как было на самом деле: подумал, что кузня — единственное, за что можно зацепиться в чужом мире, чтобы просто выжить, и постучал. Этот я не стучит. Он поднимается, долго смотрит на дверь и переходит дорогу прямо через лужу, к мастерской, откуда пахнет свежей стружкой. Спрашивает у какой-то женщины кусок хлеба, потом спрашивает, нет ли работы. На порог выходит рыжебородый Свен, вытирает руки о фартук и разглядывает мокрого мальчишку.

— Ну, заходи, — гудит он басом. — Метлу держать умеешь?

Потом Иль-Ферро. В жаровне горит белое пламя, плиты под ногами дрожат от Горнов, а у жаровни сидит старик в белом фартуке. Не сразу я понял, что этот сутулый старик с руками в старых рубцах от ожогов и есть я. Каганат приходил дважды, и оба раза остров выстоял, стук молотов в Ферро-Акудо так и не прекратился. Я уже лет сорок Грандмастер, молодые мастера кланяются мне в коридорах, а когда я сам в последний раз стоял у наковальни, я не помню.

Потом Бухта. Сушильни горят, ветер гонит пламя вверх по склону, я стою у колодца с молотом рядом с Тито, а напротив люди в королевских цветах. Я дерусь долго. Двое падают от моего молота, потом третий, Бартоло что-то кричит, и сразу становится тихо. Я лежу на мокрых камнях у колодца, щекой у цепи, которую мы когда-то ковали с Ульфом, и смотрю, как над «Солёным Молотом» поднимается дым.

Ветвей становилось всё больше.

Из каждой вырастали новые, расходились нитями, и я перестал успевать их разглядывать. Вот та же комната, и в ней стоит медный короб со стеклянными стенками. Сверху по жёлобу бежит вода, Ядро висит в ней на медных кольцах, а серых пятен на нём больше нет. Мы это сделали, и Алекс, кажется, двое суток не спал над своим песком и углём. А рядом другая камера, тесная, глубоко под Серым Домом, в Молчальне. Я сижу там на гнилой соломе, сверху капает, и сколько я тут сижу, уже не помню.

Потом было зелёное небо.

Я стоял у водопада, где широкая река обрывалась с каменного плато в белую пену. Руки свисали у меня почти до колен, и, разглядывая лишний сустав на пальцах, я откуда-то знал, что жить мне осталось лет пятнадцать, потому что дольше кхары не живут. Рядом на корточках сидел молодой кхар с колючей коркой на голове и растирал в ладонях траву. Рах. Там мы выросли через три хижины друг от друга, и ни про какой другой мир он ещё не знал.

Все эти жизни были настоящими. В каждой у меня что-то болело и хотелось есть, и в каждой я оставался собой.

[ОШИБКА. ВЕТВЬ НОСИТЕЛЯ НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.]

[ОШИБКА. ВЕТВЬ НОСИТЕЛЯ НЕ ОПРЕДЕЛ]

[ОБНАРУЖЕНО ВЕТВЕЙ: 2… 14… 311… 40 9…]

[ПОДСЧЁТ НЕВОЗМОЖЕН.]

Окна мигали и наползали одно на другое, строки обрывались на середине и повторялись, а цифры бежали так быстро, что я не успевал их прочесть. Впервые на моей памяти Система не знала, что сказать.

Где я сейчас? В какой из них?

Я не понимал. Стоял у стены и одновременно горел у Ядра, и с каждой секундой, если здесь вообще были секунды, ветвей становилось больше. Они расходились, пересекались, и я вдруг понял, на что это похоже. Это была та же сеть. Жгуты, которые я видел в темноте с самого начала, и были этими жизнями, или жизни были жгутами. Где кончается одно и начинается другое, я уже не различал.

— Что ты такое? — спросил я.

У кого я спрашивал, сам не знал — у голоса, наверное, а может, у себя.

Ответ пришёл сразу, будто его держали наготове.

Всё.

— А где я сейчас?

Везде.

Меня понесло вдоль жгутов. Иду я или плыву, понять я так и не смог. Впереди жгуты сходились в узлы, а узлы светились. Огромные узлы висели в темноте далеко друг от друга, как планеты, если смотреть на них из космоса, и от одного приближения к ним у меня всё внутри сжималось. Тогда я понял, что это Владыки. Лорды, про которых рассказывал отец и про которых Ориан читал в своих книгах.

Первый узел, мимо которого меня пронесло, был пуст. Он ещё слабо светился, свет таял по краям, и в этом гаснущем свете я увидел девушку. Совсем молодая, с тёмными волосами, что стояла по колено в морской воде у какого-то давно исчезнувшего берега и смотрела в глубину. В глазах у неё было то самое «ещё», которое я много раз замечал в себе. Она вошла в воду и не вышла. Потом сотни лет лежала на дне и выла перед смертью так, что я слышал её из мастерской на Иль-Ферро. Морской Лорд был человеком — девушкой, которая очень хотела силы.