И если сумеем, то куда она уйдёт потом и кто будет решать, где ей остаться? Мысль была такая большая, что я пока не стал за неё браться.

А потом его окно мигнуло, и я увидел ещё кое-что.

[Обнаружены очаговые образования. Слой 1 / граница слоя 2.]

[Количество: 7. Динамика: рост.]

Я перевёл взгляд туда, куда показывала строка.

Сначала не увидел ничего. Потом увидел. В воде, у границы с плотным слоем воли, там, где серебряные течения должны были сворачиваться и уходить обратно, сидели тусклые пятна. Маленькие серые пятна слиплись краями и, кажется, понемногу разрастались. Течения обходили их стороной. Я пересчитал. Семь.

Алекс тоже сделал шаг ближе, так, что колени упёрлись в край постамента, и наклонился, вглядываясь, совсем забыв про Мариуса, который тут же повернул к нему голову. Я подошёл с другой стороны и тоже наклонился. Мы стояли над Ядром почти лоб в лоб, между нами переливалась голубая оболочка, а под ней серые пятна.

[Образования: очаги вырождения.]

[Причина: неблагоприятная среда удержания. Факторы: переохлаждение; подавляющий состав (белый осовец); отсутствие стока потока (глухая чаша), необходимость родственной среды.]

[Состояние объекта: угасание.]

[Прогноз: необратимая гибель объекта через 3 суток.]

Алекс поднял на меня глаза, и я увидел в них то же, что, наверное, было и в моих.

Три дня.

За спиной Ориан и Ольх всё ещё говорили вполголоса про сродство и про трактаты. Гедрих сопел у арки. Мариус молча стоял в полушаге от меня. Никто из них ничего не заметил.

Под ногами накатил толчок. Иней на стенах шевельнулся и сдвинулся дальше от центра.

Алекс медленно выпрямился и ничего не сказал.

Глава 4

— Мастер Кай.

Ольх больше не шептался с Орианом над краем чаши, а стоял, повернувшись к нам, и смотрел то на меня, то на Алекса. Наверное, со стороны мы выглядели странно: два человека почти минуту стояли над Ядром лоб в лоб, а потом молча выпрямились с одинаковыми лицами.

— Вы что-то увидели, — сказал он. Это прозвучало утверждением. — Оба.

Ориан замолчал на полуслове и тоже обернулся. Гедрих у арки перестал сопеть.

Я посмотрел на Алекса. Он едва заметно пожал плечом: решай сам.

На миг мелькнула короткая и холодная мысль: промолчать. Через три дня обряда не будет вовсе, и никакая оправа уже не понадобится. Только мы с Алексом почти минуту простояли над Ядром у всех на глазах, и когда оно умрёт, магистр первым делом вспомнит именно эту минуту и начнёт думать, кто из нас знал раньше. К тому же, признаться честно — я вовсе не хотел чтобы ядро умирало.

Оставалось придумать, как об этом сказать.

— Подойдите, магистр, — сказал я. — Только встаньте вот сюда, с моей стороны. Отсюда видно лучше.

Ольх подошёл. Мариус качнулся за ним на полшага, и давление сместилось следом, холодной тяжестью легло на меня справа. Я наклонился над оболочкой и показал пальцем, не касаясь её.

— Вот здесь, у низа, где серебро заворачивает обратно. Видите, там тусклее? И вот здесь, ближе к середине. И ещё одно, у вас перед глазами.

Ольх долго всматривался, щурясь. Ориан подошёл с другой стороны и тоже наклонился, пропуская лучи от ламп сквозь пальцы.

— Муть, — сказал наконец Ольх. — Да, вижу. Мы её видели и прежде. Мастер Ориан полагал, что это осадок от вытяжки, она понемногу оседает на корке изнутри. Или что так на холоде густеет сама вода.

— Полагал, — тихо сказал Ориан, не разгибаясь. — Я и сейчас так полагаю. Хотя… их было меньше. Я помню три. Может, четыре.

— Семь, — сказал я.

Ориан поднял на меня чёрные глаза.

— Это места, где вода в нём умерла, — сказал я и тут же поморщился, потому что слов для этого у меня было мало. Там она больше не ходит. Посмотрите на течения: они идут по кругу ровно, а возле этих пятен сворачивают в сторону и обходят их. Живое так обходит мёртвое. Это очаги вырождения, магистр. Они растут, и растут быстро.

Слово «вырождение» Ольх, кажется, знал. Я видел по его лицу, как оно падает куда-то внутрь.

— Вырождения, — повторил он. — Ткань вырождается, когда… — Он не договорил и повернулся к Алексу. — Лекарь?

— Застой, — сказал Алекс. Голос у него был совсем спокойный, таким он говорил у постели. — Магистр, вы видели, что бывает с ногой, которую слишком туго перетянули и оставили на ночь. Кровь в ней встаёт, ткань сереет, сперва пятнами, потом пятна сливаются. Здесь то же самое. Ядро держится своим током. Где ток встал, там оно умирает.

В камере стало очень тихо. Капнуло со льда в сток. Я сказал:

— Вариантов у нас немного. Либо проводить обряд раньше, пока оно ещё живое, либо прямо сейчас менять то, в чём оно лежит. Третьего я не вижу.

— Обряд раньше, — медленно сказал Ольх, — с оправой, которая не держит.

Я промолчал.

Тогда Ольх повернулся к Ориану, и я впервые увидел, как этот вежливый человек злится. Голоса он не повысил, сказал всё тем же мягким книжным тоном, только каждое слово говорил отдельно.

— Мастер Ориан. Вы говорили мне, что холод его сбережёт. Что вытяжка уймёт волю и дыхание, а лёд не даст воде разойтись. Я помню эти слова, я их записывал. Вы говорили, что так оно пролежит до обряда хоть полгода.

Ориан выпрямился. Лицо у него стало растерянным, совсем старым, и смотреть на него вдруг было неловко.

— Я так держу государя, — сказал он. — Прикрыть заслонку, остудить, растянуть. На человеке это работает, магистр, вы сами видели, он спит, а не умирает. Я думал… — Он посмотрел на Ядро. — Я думал, что живое везде живое.

— Это морское, — тихо сказал Алекс.

Ориан ничего не ответил.

— Магистр. — Гедрих отлепился от арки и шагнул в круг света. Вены на шее у него уже набухли. — Вы уж простите, что я встреваю, только вы послушайте, что тут делается. Эти двое пришли в Ступы час назад. Полчаса назад этот парень наверху говорил нам про затвор, а теперь, выходит, знает про Ядро больше, чем мы все за два месяца. Пятна он видит. Течения у него куда-то сворачивают. А я ничего не вижу, кроме мути, и вы, при всём уважении, тоже ничего не видите. Не верьте им на слово. Мало ли что они тут сказали.

Обидно мне не стало. Он был прав, у него действительно не было ничего, кроме моего слова и слова мальчишки-лекаря, которого магистр видел впервые в жизни. На его месте я бы тоже может быть не поверил.

— Мастер Наплав прав, — сказал я. — Слово — это мало.

Гедрих осёкся. Похоже, ждал, что я начну спорить.

Я снова наклонился над Ядром. Как им это показать? Я вижу пятна Зрением Творца, вижу, как течения сворачивают перед ними и как серый край пятна тянется к соседнему серебру. Вижу, потому что у меня в глазах есть то, чего нет у них.

— Посмотрите вот на это, — сказал я и показал на ближайший очаг. — Вот течение идёт с левой стороны. Видите? Сейчас оно дойдёт до пятна и…

— Где течение? — спросил Гедрих.

— Вот. Светлая полоса.

— Там их двадцать, светлых полос, парень.

Он был прав и в этом. Для глаза серебро внутри ходило сплошь, кругами, и какая полоса куда сворачивает, я различал только потому, что видел её глубже, чем позволяет свет. Ольх смотрел туда, куда я показывал, честно, изо всех сил, и ничего кажется не видел. Ориан молчал.

Я выпрямился и потёр лицо. Пальцы были холодные.

Как это делается у нас, в кузне? Когда тебе приносят поковку и говорят, что она целая, а ты чувствуешь, что внутри волосок? Волосок ведь тоже не видно, пока его не покажешь.

Ответ пришёл сам, руками раньше, чем головой. Если с ним ничего не выходит при ровном свете, надо светить сбоку. Лампу держат низко, почти вдоль поверхности, и тогда любая раковина, любая волосяная трещина отбрасывает тень, которой при прямом свете нет. Я так проверял металл ещё в Бухте, при одной лучине, когда в кузне больше ничего не горело.