Чем больше посетителей я усаживаю за столики, тем очевиднее становится, что раньше половины двенадцатого мне отсюда не выбраться. По какой-то иррациональной причине я не люблю ходить пешком после полуночи — словно серийные убийцы выходят на охоту только в 00:01. Значит, придётся либо вызвать Uber, либо попросить кого-нибудь из коллег подвезти меня. А я терпеть не могу обращаться к людям с просьбами.
Моя привычная улыбка становится всё натянутее, пока я усаживаю за столик шестерых посетителей. Настроение стремительно падает вслед за выражением лица. Всё ниже и ниже. Чем сейчас занят Алекс? Наверняка делает что-нибудь потрясающее. Разве он не в Нью-Йорке? Кажется, именно об этом говорила Джозефина.
Я представляю его в каком-нибудь клубе с бутылкой дорогого алкоголя. Скорее всего, в окружении женщин. Все вокруг одеты в дизайнерские наряды, и уж точно никто не станет заказывать огромную жареную луковицу.
От одной мысли, что он сейчас развалился где-нибудь в шикарном заведении и потягивает дорогой напиток, мне вдруг становится до ужаса обидно. Особенно если учесть, что каждая пора моего тела и даже волосы пропахли жареной курицей и подгоревшими котлетами.
Совсем не такой я представляла свою жизнь: две работы, чтобы сводить концы с концами. Забота о младшей сестре. Субботний вечер за стойкой хостес в сетевом ресторане. И запах такой, будто я нырнула во фритюрницу. Возвращаясь домой после смены, я вынуждена снова и снова отмываться, чтобы избавиться от этого отвратительного запаха.
Парочка, отмечавшая годовщину, уходит, не сказав ни спасибо, ни улыбнувшись и даже не кивнув на прощание. Уф. Почему люди такие невоспитанные?
Я редко позволяю себе предаваться жалости к собственной участи, но сегодня, кажется, именно такой вечер. Перед глазами возникает улыбающийся Алекс в своей шикарной машине, и вместо тоски я чувствую лишь усталую, глухую злость, в которой тонкой ниточкой вплетён стыд. Наверняка он понимает, насколько я бедна, и, скорее всего, именно поэтому был так любезен со мной.
В его глазах была жалость, а не интерес.
Почему одним людям, вроде него, так везёт во всём? И почему мне никогда не везло?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ИВИ
К тому времени, как я вылетаю из поезда на своей остановке, лавирую между неподвижно стоящими людьми на эскалаторе и добираюсь до выхода, я уже задыхаюсь. Чёрт! Я крепче сжимаю ручку сумки через плечо. Этот выход закрыт на ремонт.
— Чёрт побери! — вырывается у меня.
Неужели я сказала это вслух? Судя по всему, никто не обратил внимания: остальные пассажиры, спешащие на работу в центр города, тоже ругаются и недовольно стонут — их привычная дорога с девяти до пяти сегодня стала ещё более невыносимой.
Я резко разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к юго-западному выходу, тому, что рядом с библиотекой. Теперь мне придётся пройти до офиса ещё пару кварталов. Будем надеяться, я успею добраться, прежде чем эти сердитые серые тучи разразятся ливнем. Вдалеке гремит гром, а на горизонте вспыхивает молния. Судя по прогнозу в приложении погоды, который я посмотрела утром, гроза движется прямо сюда.
В том, что я опаздываю, виновата Сабрина. Каким-то образом сегодня утром она умудрилась потерять оба комплекта ключей от дома. Если бы мне не пришлось с утра перерывать груду грязного белья в поисках ключей, я бы вышла вовремя. Я звоню ей, тяжело дыша и торопливо шагая по Пичтри-стрит.
— Привет, сестрёнка. — Голос у неё сонный. — Прости, что оставила ключи в кармане джинсов и сунула их вместе с ними в стирку. Я так устала после вечеринки…
Я разрешила ей сходить всего на одну вечеринку по случаю окончания школы. Насколько безумной могла быть вечеринка в четверг вечером? Судя по всему, безумной до неприличия. Домой она заявилась сегодня в четыре утра. Недосып и часы беспокойства, вероятно, тоже не лучшим образом сказались на моём настроении. Я отпустила её на вечеринку, потому что сегодня в школе у неё всего полдня занятий, да и начинались они только в полдень.
Сегодня должен быть волнительный день — последний день моей стажировки. Но, как и другие важные события в последнее время, это всего лишь очередное испытание, которое нужно пережить. Самым приятным за сегодня будет сделать побольше копий своего резюме на офисном принтере и подать заявку на открытую вакансию специалиста по коммуникациям в Джорджийском аквариуме.
— Не переживай. Прости, что накричала на тебя. Обязательно поешь сегодня в обед. И можешь позвонить врачу насчёт медосмотра? Тебе нужна справка для лагеря. Не забудь, времени у нас осталось совсем мало.
— А денег на лагерь нам хватит?
— Да, хватит. Не переживай. Сегодня днём мы снова поговорим с отделом финансовой помощи. Люблю тебя.
Я завершаю звонок и убираю телефон в сумку. Администрация лагеря не в восторге от того, что мы не можем заплатить. Но поскольку Сабрина входит в число лучших учеников по естественным наукам во всей Джорджии — и к тому же она одна из немногих девушек, зачисленных в лагерь, — они «возможно, готовы сделать исключение».
Возможно. Вот же сволочи.
Расходы на лагерь, заявления в колледжи, документы на получение финансовой помощи… От одной мысли обо всей этой бумажной волоките хочется разрыдаться. Раз уж я окончила университет, справедливо, чтобы и моя сестра получила хорошее образование. Она не должна лишиться возможности поступить в колледж только потому, что наши родители умерли и при жизни не успели накопить достаточно денег.
И всё же студенческих кредитов хватит лишь на определённую сумму, а я не хочу, чтобы сестра присоединилась к тем, кто уже вышел на пенсию, но всё ещё выплачивает долги за учёбу.
Проблемы у меня, конечно, как у женщины средних лет, вот только зарплата совсем не соответствующая.
Наконец я добираюсь до работы и распахиваю дверь здания. В последний день моей оплачиваемой стажировки, в последнюю пятницу, я опоздала на целых полчаса. Может, никто не заметит. А может, заметят все, и меня навсегда запомнят как Стажёрку, Которая Всё Запорола.
Я представляю, как начальница цокает языком, жалуясь на меня своему руководству.
«Мы собирались предложить Женевьеве работу после стажировки, но она показала настолько плохие результаты, — напишет Джозефина. — Она даже не смогла приходить вовремя».
Вот ещё одна причина моего скверного настроения. Что мне теперь делать, когда стажировка заканчивается? Платили там немного, но всё же платили. Последние четыре вечера я потратила на то, чтобы рассылать резюме через несколько сайтов по поиску работы. А потом написала своему менеджеру в Chili’s, что начиная с субботы готова выходить на любые смены, которые только найдутся.
В начале недели у меня ещё теплилась надежда, что Алекс свяжется со мной насчёт того особого задания, о котором упоминал. Но дни шли, и я поняла: с его стороны это были всего лишь пустые обещания.
Хорошо хоть с той ночи мы больше не пересекались в офисе. Иначе я, пожалуй, не удержалась бы и отпустила язвительное замечание о том, как зря он дал мне надежду на работу. Если я больше никогда его не увижу, то и это будет слишком поздно.
На высоких каблуках и в сером платье-футляре, которое я надеваю каждую пятницу, я почти бегом, вперемешку с быстрым шагом, пересекаю коридор и оказываюсь в холле One Jenkins Plaza. Каблуки решительно цокают по чёрному мраморному полу, пока я направляюсь к лестнице на девятый этаж, где находится отдел кадров. Мне нужно забрать пакет документов для итогового собеседования, в который входит тиснёный сертификат об окончании стажировки — почти как диплом. Только ещё бесполезнее.
Я не собираюсь рисковать и пользоваться лифтом. Ни за что не сяду в эту ловушку смерти. Месяцами я всем рассказывала, что хожу по лестнице ради ежедневной физической нагрузки. Эскалаторов я не боюсь: по ним можно бежать и вверх, и вниз.
Раньше всё было иначе. Когда-то я могла спокойно зайти в лифт, даже не задумываясь об этом.
