Я не стала перебивать. Обычно Игнис рассказывал о затруднениях так, будто уже знал способ их устранить и лишь сообщал мне, какое решение принял.

Теперь он смотрел на свои руки и говорил с досадой, но без прежней самоуверенности. Мне было непривычно видеть его таким. Особенно после того, как совсем недавно он без колебаний перечислял, что со мной сделают за запрещённую некромантию.

— Сегодня меня отправили за шторами, завтра потребуют чистить серебро, — продолжил Игнис, сдвигаясь на самый край кресла. — А если я откажусь? Что они сделают? Уволят? Выставят из моего же дома? Я всё время забываю, что теперь ничего не могу приказать. Слуги смотрят на меня как на молодого нахала, который возомнил о себе невесть что. А я ведь знаю этих людей, знаю каждый угол в этом доме, только для них всё это ничего не значит. Мне приходится спрашивать разрешения даже на то, что раньше и в голову не приходило обсуждать.

Он опустил голову и несколько раз потёр большим пальцем костяшки другой руки.

Я следила за этим движением, замечая, насколько крупными стали его пальцы, и вдруг поняла, что Игнис стыдится признаться мне в своей беспомощности гораздо сильнее, чем жаловаться на обязанности.

Передо мной сидел человек, привыкший считать власть естественной частью себя, а теперь оставшийся без единственного языка, на котором умел разговаривать с окружающим миром.

— Чувствую себя таким мелким, — сказал он почти сердито, будто собственное признание раздражало его. — Бесправным. Слабым. Я раньше даже не представлял, насколько это отвратительно: хотеть что-то сделать и понимать, что у тебя нет ни денег, ни положения, ни права решать. Я не знаю, как жить дальше, Делли. Мне кажется, от меня теперь вообще ничего не зависит.

Слово «бесправным» неприятно зацепило. Несколько часов назад я стояла над книгой, из которой узнала, что драконья душа способна менять чужое тело. Ещё раньше этот самый бесправный человек пригрозил отправить меня на казнь, если я не позволю ему остаться рядом. Я не забыла угрозы, но и отмахнуться от его отчаяния не сумела.

Он действительно лишился привычной жизни, и в отличие от меня ещё не знал, что тело Анжея постепенно перестаёт быть слабым.

— Знаешь, если бы не Анаид, — заговорила я, подбирая слова, — я бы наплевала на всё, что обо мне подумают, и стала бы спать с лакеем. Собственно, именно так и рассчитывала поступить. Я же не ждала, что ты вернёшься из могилы вместе с титулом, деньгами и прежним лицом.

Игнис поднял голову так быстро, что я невольно крепче сжала чашку. Ещё мгновение назад он разглядывал свои руки, а теперь смотрел прямо на меня, и в его глазах появилась та самая надежда, которой я опасалась. Но слова уже были сказаны, и отказываться от них я не собиралась.

— Правда? — спросил он, приподнимаясь в кресле. — Ты действительно была готова жить со мной вот так? Даже если никто никогда не признал бы во мне герцога Рейсберга?

Я не стала отводить глаза:

— Да, — ответила я. — Скорее всего, в глазах общества я пала бы так низко, что нас перестали бы приглашать на балы. Ну и бог с ними, с балами. Не самое интересное занятие на свете. Да, пришлось бы привыкать к тому, что ты носишь чужую ливрею, а я называюсь вдовой. Я не представляла, как мы всё устроим, и уж точно не знала, сколько пересудов придётся выслушать. Но тогда меня это почти не заботило.

Он слушал, не перебивая. Когда я сказала о балах, уголки его губ дрогнули: он прекрасно знал, как мало я люблю долгие светские вечера, на которых нужно улыбаться людям, чьи разговоры перестали интересовать ещё до первого танца.

Но стоило мне упомянуть чужую ливрею, как он машинально опустил взгляд на камзол, и улыбка исчезла.

— Я не понимал, что ты… настолько серьёзно это говорила, — произнёс Игнис. — Когда ты уверяла, что примешь меня любым, мне казалось, ты просто очень испугалась потерять меня. Ты ведь тогда даже на ногах едва держалась.

Мне пришлось поставить чашку, чтобы не расплескать остывающий чай. Он помнил мои слова, помнил, как я выглядела после ритуала, и всё-таки считал их преувеличением женщины в отчаянии.

Я задумалась, отчего именно это задело меня сильнее его жалоб на службу: наверное, потому, что ему и сейчас было трудно поверить, что я могла добровольно выбрать жизнь с нищим лакеем. А я ведь не только выбрала её — заплатила за эту возможность половиной оставшегося времени.

— Я говорила совершенно серьёзно, Игнис, — ответила я. — Мне нужен был мой муж. Не герцог, не дракон, не хозяин этого дома. Ты сам знаешь, какой ценой я вернула тебя. Думаешь, после такого меня могла испугать чужая сплетня о том, с кем герцогиня проводит ночи?

Он чуть подался ко мне, будто собирался взять за руку, но остановился, когда я заметила движение. Мне на мгновение стало жаль не только его, но и того, насколько непривычно теперь между нами всё самое простое: наклониться ближе, продолжить разговор, коснуться пальцев.

Раньше я сама протянула бы ему ладонь, не задумываясь, а сегодня едва не отодвинула её из одного страха, что это прикосновение он примет за прощение.

— Делли, если ты действительно так думала… — начал Игнис, и я увидела, как он снова расправляет плечи, словно одно моё признание вернуло ему немного прежней уверенности. — Значит, у нас ещё может всё получиться. Я ведь тоже хочу…

Я узнала в его тоне поспешную уверенность человека, который уже начал делать выводы за нас обоих, и перебила, не повысив голоса:

— Не превращай мои слова в обещание. Я говорю о том, что было бы, если бы не Анаид. Я тогда не знала, куда ты поедешь в первую же ночь после воскрешения. Не знала, что ты будешь целовать её теми губами, которыми не захотел целовать меня. И уж тем более не знала, что, когда я попрошу тебя уйти, ты станешь объяснять мне наказание за ритуал.

Игнис опустился обратно. Мне не доставило удовольствия видеть, как исчезает его улыбка; я лишь ощутила утомление от необходимости снова обозначать границу, которую он всякий раз пытался отодвинуть.

На столике всё так же стоял чайник, а рядом лежал мой подарок, аккуратно завёрнутый в бумагу. Было бы гораздо легче, если бы он пришёл без всего этого и начал привычную ссору.

— Я понимаю, — произнёс Игнис после паузы и, заметив моё недоверие, с досадой добавил: — Да знаю я, что ты мне не веришь. Но мне правда хотелось сегодня хоть немного побыть рядом с тобой, без криков. Я не думал, что от моего чая тебе станет ещё хуже.

Я коснулась свёртка с заколкой, чтобы он не принял мой ответ за попытку обесценить подарок:

— От чая мне как раз хорошо, — ответила я. — И подарок мне нравится. Только не требуй, чтобы из благодарности я тут же забыла всё остальное. Ты можешь сделать мне приятное, Игнис. Я даже могу это оценить. Но это не отменяет Анаид и твоих слов о казни.

Он провёл ладонью по лицу, остановив пальцы у виска. Ему словно хотелось возразить, но он не находил слов, которые не превратились бы в новое оправдание.

Мы сидели в тишине, которая на этот раз не казалась ожиданием ссоры. Я знала, что он сердится и ему больно слышать меня, но впервые за день он не пытался немедленно доказать, что я неправильно понимаю его намерения.

Пока я доедала пирожное, он взял пустое блюдце и поставил на поднос; движение вышло почти привычным, хозяйским, словно Игнис по-прежнему мог не замечать, кто прислуживает кому за этим столиком.

Теперь только ливрея напоминала, что бывший герцог сам принёс мне чай. Я невольно проследила, как напряглась ткань на его предплечье, когда он потянулся за чайником. Похоже, совсем скоро ему понадобится другая одежда, и трудно было представить, что он продолжит не замечать перемен.

— Знаешь, я сегодня одну странность обнаружил, — заговорил Игнис, отставив чайник. На этот раз в голосе прозвучало настоящее недоумение, а не попытка снова вернуться к нашим отношениям. — В столовой велели отодвинуть большой стол, чтобы убрать ковёр. Ну, тот, тяжёлый. Помнишь его? Его шестеро лакеев двигали, и то едва с места сдвинули.