Именно такую картину я застала, когда свернула в проход с молочными продуктами: Ник выглядел немного смущённым, пока две девушки примерно моего возраста улыбались как школьницы и сюсюкались с моим сыном, а заодно чуть не с моим мужем. Обе держали упаковки молочной смеси — как ни странно, самые труднодоступные, если не учитывать почти двухметровый рост Ника.
— Ты слишком молод, чтобы быть отцом! Мы подумали, что это, возможно, твой племянник или младший брат, правда, Лейла? — говорила одна блондинка другой, чей вырез мог отвлечь даже самого рассеянного.
Я улыбнулась, увидев, что Ник смотрит на них спокойно и невозмутимо, даже не обращая внимания на пышные достоинства той двадцатилетней девушки.
— Вот что бывает, когда находишь любовь всей своей жизни рано — не тратишь время впустую, правда, Ноа? — окликнул он меня, заметив прямо за их спинами.
Я улыбнулась и подошла к нему. Он взял у меня из рук рулоны туалетной бумаги и положил их в тележку. Затем притянул меня к себе жестом собственника.
Девушки перевели взгляд с него на меня, и я едва не закатила глаза, когда они окинули меня взглядом сверху вниз.
— Ничего себе… И не скажешь, что ты рожала, — выпалила блондинка, глядя на меня с недоверием, будто не до конца в это веря.
— Восемь часов родов, уверяю тебя, говорят об обратном, — ответила я, кивая на Ника, который тут же наклонился и поцеловал меня — сексуально и интенсивно, прямо в губы.
Девушки отступили на шаг, почти как будто мы их оттолкнули.
— Ну… поздравляем, — сказала та, которую звали Лейла, пока другая просто смотрела на нас с завистью.
Я ответила им улыбкой, а когда они ушли, повернулась к Нику.
— Вас нельзя оставлять одних, — сказала я с улыбкой.
— Это Энди их привлекает своими кокетливыми детскими смешками, — ответил он, быстро поцеловав меня в губы, снова взялся за тележку и повёз нас к кассам.
Мой сын рассмеялся, крепко прижимая к себе бутылку с шариками кондиционера для белья, словно это было его самое ценное сокровище.
Мы продолжили покупать всё необходимое для ужина тем вечером, пока не дошли до отдела молочных продуктов. Ник взял что-то и подошёл ко мне, глядя на меня с таким сексуальным выражением, которое я не смогла бы описать словами, но которое мгновенно подкашивало мне колени.
— Сегодня вечером… — сказал он очень близко ко мне. — когда все уйдут, — прошептал он мне на ухо. Я смотрела в конец прохода, где люди покупали йогурты, сыры и замороженные продукты. — ты будешь моим десертом, — сказал он, показывая банку сливок, которую взял секунду назад.
Я встретила его взгляд и увидела, как желание отражается в его кристально-чистых, как вода, глазах.
— Напомнить тебе, как в прошлый раз мы это пытались? — не удержалась я, сдерживая смех и вспоминая Ника, перепачканного сливками, который пытался успокоить ребёнка, решившего именно той ночью заработать себе отит.
Картина того, как Ник в три часа ночи судорожно одевается, чтобы везти Энди в неотложку, даже не успев принять душ из-за того, как плохо было малышу, заставила меня поёжиться.
Ник перевёл взгляд на нашего сына, который рассмеялся.
— Мы уже заключили договор по-мужски, — сказал Ник. — Энди пообещал мне спать всю ночь в своей комнате, правда, сын?
— ДААА! — закричал Эндрю, и, судя по его энтузиазму, он понял ровно противоположное.
Я рассмеялась, заметив, как Ник нахмурился — его «гениальная идея» явно оказалась под угрозой.
Я взяла тележку, и мы продолжили покупки.
На мгновение я забыла обо всех проблемах: о том, что Ник скоро уедет в Нью-Йорк, о том, что пресса пытается очернить репутацию моего мужа, и о том, что нам, возможно, уже стоит ходить с охраной. Поэтому, когда мы подошли к кассе, я поняла, что совершила серьёзную ошибку, решив прийти сюда втроём.
Я заметила их раньше Ника. Я ничего ему не сказала, пока мы расплачивались и складывали покупки в пакеты, и уже было невозможно избежать того, что он столкнётся с ними лицом к лицу сразу, как только мы выйдем на парковку.
На этот раз это были три журналиста с огромными камерами, которые ждали, пока мы выйдем из супермаркета, чтобы начать фотографировать нас без разрешения.
Те самые девушки, которые ещё недавно флиртовали с моим мужем, теперь смотрели на нас из своей машины с открытыми ртами. Одна из них быстро достала телефон и начала снимать, будто мы были знаменитостями и она только что это осознала.
— Чёрт, — тихо сказала я.
Ник без колебаний направился прямо к машине, игнорируя журналистов и их оскорбительные вопросы.
Пока он выкладывал содержимое тележки в багажник, я поспешила усадить Энди в его кресло.
И тогда это случилось.
Один из репортёров задал тот отвратительный вопрос — тот, который разбил мне сердце и заставил меня захотеть причинить ему очень, очень сильную боль.
— Вы закрываете ребёнку лицо, потому что он… умственно отсталый? — сказал журналист, смеясь так зло, что по моей спине пробежал холод.
В этот момент время будто остановилось, словно мой мир задержал дыхание.
Глухой звук захлопнувшегося багажника стал предвестником того, что последовало дальше.
Я с ужасом увидела, как Ник врезал кулаком тому идиоту по лицу, из-за чего и он, и его камера упали на землю.
И тогда всё превратилось в настоящий ад.
Двое других журналистов продолжали фотографировать, и не только девушки из супермаркета снимали всё на телефон — это делал любой, кто проходил мимо.
— Ник! — закричала я, увидев, что журналист поднялся и попытался снова пойти на него.
Нет, нет, нет. Боже мой, это же снимают!
— Ник, не делай этого! — кричала я, но он меня не слушал.
Будто меня там вообще не было. Словно вся его зрелость, весь самоконтроль, который ему так долго стоило выработать, просто исчезли в тот момент, когда взрослый мужчина посмел оскорбить нашего ребёнка, намекнув, что наш малыш — результат инцеста, которого, ради всего святого, мы никогда не совершали.
Мой сын кричал, я кричала, люди кричали, а журналисты делали снимки — снимки, снимки, снимки. Боже мой. Эти фотографии на следующий день окажутся во всех жёлтых газетах страны.
И тут, как будто нам было мало, к месту происшествия подбежали двое полицейских, чтобы разнять Ника и этого подонка.
— Он мне сломал нос! — орал папарацци, пока кровь пачкала его белую футболку и придавала сцене ещё более ужасающий вид, чем она была на самом деле.
Полицейский схватил Ника и прижал его к машине. Он попытался сопротивляться, и второй агент помог напарнику удержать его. Я с ужасом смотрела, как они достают наручники.
— Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого прямо здесь, перед всеми! Этот идиот специально спровоцировал его, он сказал это про нашего ребёнка. Пожалуйста, мой сын смотрит! — умоляла я, и слёзы отчаянно текли по моим щекам.
Ник посмотрел на меня с болью и раскаянием. Я увидела, как у него увлажнились глаза, и он прижался лбом к машине, побеждённый…
Полицейский снова оценил ситуацию.
— Вы будете вести себя нормально? — спросил он.
Ник молча кивнул, и полицейские его отпустили.
Мой муж отвернулся от меня, но я слышала, как он дышит — прерывисто выдыхая.
Энди плакал и кричал: «мамааа, мааама», но я не собиралась доставать его из машины. Я не собиралась позволять им фотографировать его, выставлять его в этом кошмаре.
— Вы… Николас Лейстер? — спросил тогда полицейский.
Ник посмотрел на него и кивнул.
Полицейский снова перевёл взгляд на журналиста и, казалось, понял, что происходит.
— Ты доставал эту семью, чтобы продать свои грязные фотографии? — с отвращением спросил полицейский.
Мы были в Лос-Анджелесе, папарацци зарабатывали на жизнь, провоцируя знаменитостей: актёров, певцов… кого угодно, за чьи скандальные снимки платили медиа.
Сволочи.
— Он сломал мне нос! — снова закричал журналист.
Полицейский повернулся ко мне.
— Вы в порядке, девушка? — спросил он.
