Аннотация

«„Ваша вина“ возвращается после „долго и счастливо“. Но давайте будем честны, история Ника и Ноа масштабнее любой концовки. Появление маленького Энди приносит не только безграничную любовь, но и пугающую метаморфозу. Она разрушает хрупкое равновесие, которое держалось на гордости, желании и шрамах. Пока Ноа пытается узнать себя в зеркале, Ник обнаруживает, что отцовство не только пробуждает нежность, но и открывает дверь призракам прошлого, от которых он бежал годами.

А когда обвинение загоняет его в угол, всё взрывается. В эпицентре бури любовь перестаёт быть убежищем и снова становится полем битвы. Они снова замыкаются в себе, возводят стены и забывают, что их сила всегда была „мы“. Эти двое как никто хороши в уничтожении друг друга, когда они больше всего нуждаются в поддержке.

Есть только одна вещь опаснее, чем Ник и Ноа против всех: Ник и Ноа против самих себя. Взрывоопасные. Непредсказуемые. Неудержимые. Эта история доказывает, что любовь спасает, но иногда также разжигает пламя. И когда огонь всполыхнет, никто не уйдет невредимым.

Вопрос в том, чья это вина на этот раз?»

Любительский перевод для группы https://vk.com/club215423571 @culpamiarus

Пролог

Все клетки моего тела почувствовали её ещё до того, как я посмотрел на неё. Потому что не имело значения, что в комнате были сотни людей: если она входила, все остальные исчезали.

Вот так, просто.

Разумеется, она не обратила на меня ни малейшего внимания, и всё же какая-то часть меня, самая настоящая, всерьёз верила, что она останется дома. Учитывая серьёзность происходящего, я, наивный идиот, подумал, что хотя бы раз она сделает так, как я просил, но нет. Она была здесь, притягивая к себе все взгляды.

Та часть моего мозга, которая не была ослеплена яростью, сумела уловить каждую деталь её внешности. Разрез на её впечатляющем красном платье открывал ногу, а талия — та самая, за которую я держался обеими руками, когда мы занимались любовью, — подчёркивалась, выделяя её естественные изгибы и стройную фигуру.

— Сеньор Лейстер, ваша жена только что приехала, — уточнила журналистка, которая брала у меня интервью, будто бы у меня в этот самый момент не были прикованы глаза к моей жене.

Ноа посмотрела на меня, но я не ответил на её взгляд. Нет. Она только что вляпалась в серьёзные неприятности.

Спящий Ник проснулся.

1

НИК

Мы летели уже около восьми часов. Я бы предпочёл путешествовать на частном самолёте компании, но он понадобился Джерри — у него была срочная встреча в Шанхае, так что мне пришлось смириться и купить два билета в первый класс. Ноа же по-прежнему радовалась тому, что я беру билеты в бизнес-класс, как будто я когда-нибудь летал экономом. За последние два года компания настолько выросла, что я знал: у моего сына, его детей и даже у детей его детей будет финансовая подушка, позволяющая жить спокойно, не испытывая нужды. Ноа к этому ещё не привыкла. Более того, когда я пытался посвятить её в то, в каком состоянии находятся наши средства, она говорила, что не хочет этого знать — это её сильно нервирует.

Моя милая Ноа… В тот момент она спала рядом со мной, положив голову мне на плечо, а её губы слегка припухли из-за давления в самолёте. Мне очень хотелось наклониться и прикусить её нижнюю губу, но я знал, что это её разбудит, и тогда она начнёт свою тираду о том, правильно ли мы поступили, оставив нашего сына Эндрю одного в Лос-Анджелесе. Я бы ответил, что он не один, а с бабушкой и дедушкой, которые сделали нам одолжение, чтобы мы могли провести несколько недель вместе.

Не поймите меня неправильно: я обожаю своего сына, но двухлетний ребёнок может быть довольно… как бы это сказать? Поглощающим всё внимание.

С тех пор как Энди появился в нашей жизни, всё изменилось. Младенец требует всего твоего времени — даже того, которого у тебя нет. К тому же Ноа очень неохотно доверяла воспитание или уход за нашим сыном какой-либо няне, поэтому времени наедине у нас было совсем немного. Когда Энди начал говорить на своём детском языке и уверенно ходить, он превратился в бесконечное стихийное бедствие — буквально не останавливался.

Когда мы добирались до кровати, Ноа почти мгновенно засыпала, а я оставался смотреть на неё, желая иметь её только для себя. К тому же были её учёба, которую она не хотела бросать и закончила с огромным трудом. Это, конечно, отнимало у неё почти столько же времени, сколько и наш сын.

Всё взорвалось, когда она спросила, возьмём ли мы Энди с собой в медовый месяц. Мой отказ был настолько категоричным, что у нас произошла серьёзная ссора — из тех, каких у нас не было уже много лет, из тех, которые, как мне казалось, остались в прошлом… Хотя напряжение накапливалось уже давно, и скучать друг по другу становилось всё тяжелее и тяжелее…

Всё началось, когда я вернулся с работы после откровенно паршивого дня. Настроение у меня было совсем не то, чтобы вести подобные разговоры.

Помню, первое, что я услышал, открыв входную дверь, — это истерические крики малыша, которого мы, возможно, слишком баловали. Я закрыл дверь и направился на кухню. Ноа сидела перед детским стульчиком Энди. Бедняшка вся была перепачкана этой мерзкой кашей, которую я всё твердил ей больше не давать бедному ребёнку, и пыталась успокоить его и заставить поесть.

Энди извивался на стуле, красный как рак.

Когда я увидел, что он собирается схватить тарелку и бросить её, мне пришлось вмешаться.

— Эй! — сказал я громче, чем собирался.

Эндрю замер, нашёл меня взглядом, и его большие голубые глаза уставились на меня — сначала с испугом, потом с радостью. Я чуть не растаял прямо там, но, видимо, принёс домой рабочие проблемы.

— Так НЕЛЬЗЯ, — сказал я, подходя к нему и забирая тарелку.

Энди сменил улыбку от моего появления на надутые губы, которые… дальше сами понимаете.

Его крики вонзались мне в уши, и я не смог сдержаться, чтобы не выругаться сквозь зубы.

Ноа отошла от малыша, взяла тряпку, вытерла лицо, затем подошла к нему, взяла на руки и начала укачивать, чтобы он успокоился.

— Спасибо, Ник. Ты очень помог.

Чем больше Ноа пыталась успокоить ребёнка, тем более истеричным он становился.

Я никогда не видел его таким и не понимал, что, чёрт возьми, с ним происходит. Обычно он был очаровательным малышом. Да, беспокойным, довольно гиперактивным, но сейчас казалось, будто в него вселился кто-то или что-то.

Я подошёл к Ноа и попытался забрать его у неё из рук.

— Дай его мне, — сказал я серьёзно, злясь с каждой секундой всё больше.

— Ты не в настроении, оставь это мне, — ответила она, повернувшись ко мне спиной.

Эндрю посмотрел на меня через плечо матери — так, будто я его предал и он не понимал почему.

Я пошёл за Ноа в гостиную — нашу маленькую гостиную, которую она обустраивала с большим энтузиазмом, а я — с огромным желанием поскорее закончить. Такие вещи были не по мне: я предпочёл бы нанять профессионального дизайнера, но Ноа настаивала, что хочет, чтобы этот дом стал нашим домом, а не каталогом журнальной мебели.

Когда крики Эндрю начали не просто раздражать, а по-настоящему меня беспокоить и злить, я не стал колебаться. Подошёл к Ноа и забрал малыша, увидев, как он схватил ее за прядь волос и тянет со всей силы.

Вот этого я терпеть не собирался. Это был мой сын, я его обожал, но не мог позволить, чтобы он причинял боль своей матери.

Когда я взял его на руки, его плач стал пронзительным. Если минуту назад он тянул мать за волосы, то теперь вытягивал к ней ручки, чтобы она снова его взяла.

— Ма-маааа, — говорил он срывающимся голосом так жалобно, что я даже забеспокоился: вдруг он болен, а мы этого не заметили.

— Николас, дай его мне!

Я смерил её уничтожающим взглядом. Иногда она могла быть такой собственницей по отношению к ребёнку, что меня это злило — не потому, что меня раздражала её одержимость малышом, а потому что я ревновал к той безусловной любви, которую она ему дарила. Это было нелогично, я знаю. То, что я сейчас объясняю, — это часть моего мозга, совершенно лишённая здравого смысла, чувство, рождённое из глубочайшего страха оказаться для неё менее важным, чем кто-либо другой.