— Чего ты так боишься, Ник? Это всего лишь журналисты, — сказала я, чувствуя, как его страх передаётся и мне самой с тех пор, как мы приехали в Нью-Йорк.

Он покачал головой и поцеловал меня в губы, и это на мгновение полностью отвлекло меня от разговора.

Я почувствовала, как мое тело слегка ударилось о стену.

Ник провел руками по моей футболке, пока не стянул ее через голову, оставив меня голой, за исключением розовых хлопчатобумажных трусиков, которые были на мне.

Он снова поцеловал меня. Его язык полностью завладел моими губами, его тело прижалось к моему, так близко, что я чувствовала каждую твердую часть его тела.

Воздух вырывался из моих губ короткими вздохами, когда он сжимал мою грудь, а его губы растворялись в моей шее, он целовал, кусал, сосал и шептал мне на ухо что-то невнятное.

Он снял штаны и одной рукой поднял меня, чтобы я могла обхватить его бедра ногами.

Я почувствовала, как его член медленно наполняет меня, и резко выдохнула, растворяясь в этом восхитительном, страстном ощущении.

— Смотри на меня, — потребовал он, и я подчинилась.

Когда Николас Лейстер занимался со мной любовью, он отдавался этому целиком. За все годы, что мы были вместе — с расставаниями и возвращениями — каждый раз, когда между нами возникала эта связь. Я прекрасно понимала, что для этого мужчины во время полового акта единственной целью было доставить мне удовольствие.

Возможно, со всеми девушками, которые были у него до меня, всё было иначе, и поэтому  используем выражение «заниматься любовью»… Потому что именно это он со мной делал каждый раз, когда отдавал мне своё тело. Он любил меня… Он любил меня всем своим существом, каждой клеткой своего тела, и мы соединялись так, как способны соединяться только любящие друг друга люди.

Но в тот раз… в тот раз я почувствовала его таким отстранённым, таким далёким от меня, что мне стало страшно.

14

НОА

Как он мне и обещал, Ник проводил нас домой.

И как мы и опасались, в аэропорту нас окружили журналисты. Мы не знали, как они узнали о нашем вылете в тот день — видимо, у них везде были свои информаторы.

Ник держал Энди на руках. Они оба были в кепках «Никс», чтобы их было сложнее сфотографировать, а я спрятала лицо за солнечными очками.

Меня испугало выражение лица Ника всё то время, пока мы шли к машине, которая ждала нас у выхода из зоны прилёта.

Стив побежал, чтобы загрузить чемоданы в багажник, а Ник терпеливо занялся тем, чтобы посадить Энди в детское кресло. Это заняло больше времени, чем нужно, потому что мой сын кричал как сумасшедший — он испугался камер и всего того хаоса, который нас там встретил.

Журналисты выкрикивали возмутительные вещи, пытаясь добиться хоть какой-то реакции от Ника, и, честно говоря, я восхищалась его выдержкой. Меня даже приятно удивило, что его лицо оставалось невозмутимым всё время, пока он усаживал ребёнка, обходил машину и садился рядом со Стивом, который был за рулём.

Когда мы наконец оставили этот кошмар позади, я смогла выдохнуть весь воздух, который до этого сдерживала.

— Сволочи, — услышала я голос Ника, пока пыталась безуспешно успокоить Энди.

— Останови на первой заправке, Стив, — попросила я, зная, что ребёнок не успокоится, пока мы его не отвлечём.

— Нет, — сказал Ник. — Не останавливайся. Они, скорее всего, нас преследуют. Езжай прямо домой.

Поездка была настоящим адом.

Энди вырвало в машине от того, что он слишком сильно плакал, и из-за этого он заплакал ещё громче, но мы не остановились — Ник мне не позволил.

Когда мы приехали домой, у меня всё внутри оборвалось: у дома тоже стояли журналисты.

— Не могу в это поверить… — сказала я, и Ник услышал меня.

— Я тебя предупреждал об этом, Ноа, — ответил он, с силой сжимая челюсть.

И это было правдой — он меня предупреждал.

Я увидела, как трое мужчин в куртках подошли к двери и встали живой стеной, чтобы мы могли выйти. Я взяла сына на руки и, не оглядываясь, преодолела расстояние от тротуара до дома.

Это было ужасно, пугающе… Слышать, как они говорят такие вещи о Нике… Знать, что все эти люди теперь знают, где мы живём, где мы спим…

Я засомневалась, правильно ли мы сделали, вернувшись домой.

Когда мы наконец оказались внутри, и двери закрылись, оставив всех этих журналистов снаружи, я смогла почувствовать хоть какое-то спокойствие.

— Я подниму чемоданы на второй этаж, — объявил Стив, и мы остались одни.

Энди, казалось, успокоился, хотя всё его лицо было красным, а глаза опухли от плача. Он крепко держал своего любимого плюшевого мишку и соску во рту.

Ник повернулся ко мне спиной и пошёл на кухню.

Пока я укладывала ребёнка в манеж с игрушками, я услышала ругательство и звук разбитого стекла.

Я побежала на кухню и буквально перестала дышать, увидев кровь, которая стекала с ладони Ника по руке до локтя.

— Ник! — воскликнула я, подбегая к нему в панике.

— Я в порядке, — сказал он, отстраняясь и подставляя руку под кран. — Чёрт.

Вода окрасилась в розовый цвет, и казалось, что крови больше, чем на самом деле.

Когда он убрал руку из-под воды, я увидела порез примерно в два сантиметра…

— Ник… — начала я.

— Я сказал, что в порядке, — резко бросил он, когда я попыталась подойти помочь.

Я остановилась и застыла на месте.

Ник сделал вдох, взял кухонное полотенце, чтобы перевязать рану, и повернулся ко мне.

— Прости, — сказал он, не до конца убеждённо. — Чёрт, прости.

Я не подошла ближе, и он наконец встретился со мной взглядом.

Он был зол. Очень зол — и я его понимала. Слышать, как его называют вором, мошенником…

Я бы тоже была в ярости.

— Я принесу аптечку, — сказала я, собираясь уйти, но он мягко схватил меня за руку, остановил и заставил посмотреть на него.

— Прости, — повторил он, и на этот раз я увидела, что он действительно это чувствует. Его мягкий тон и виноватый взгляд будто кричали: «Пожалуйста, потерпи меня».

И я его поняла.

Я встала на носочки и мягко поцеловала его в щёку.

Потом взяла аптечку и обработала ему рану.

Ник, опершись о кухонную стойку, молча наблюдал, как я выбираю пластырь с «Щенячьим патрулём».

Он слегка улыбнулся.

— Других нет, — сказала я.

— Мне нравится этот, — ответил он и тяжело вздохнул.

Он взял меня за подбородок.

— Ты в порядке? — спросил он.

И мне хотелось ответить ему, что я не знаю, что я понятия не имею, какими будут следующие дни, что я не знаю, каково это — выходить на улицу и слышать, как говорят ужасные вещи о моём муже, о моей семье…

Но я солгала ему, потому что он выглядел совершенно разбитым…

— Мы будем в порядке, Ник, — сказала я и поцеловала его.

Он кивнул.

— Я искупаю Энди, — сказал он. — Мне нужно очистить голову чем-то чистым и невинным.

Я его понимала.

Иногда достаточно увидеть мир глазами двухлетнего ребёнка, чтобы понять: всё плохое стоит того, лишь бы иметь возможность проводить время со своим ребёнком.

Ник взял Энди, подбросил его в воздух, заставив рассмеяться, и поднялся по лестнице.

А я тем временем начала готовить что-то быстрое.

Не было слишком поздно, но я была совершенно вымотана.

Пока я накрывала на стол, я улыбнулась, услышав крики и смех Энди в ванной, но замерла, когда раздался звонок в дверь.

Я посмотрела на часы.

Семь вечера.

Я подошла к двери немного напряжённая и, заглянув в глазок, выдохнула — всё напряжение, которое я держала в себе.

Журналисты уже ушли какое-то время назад, и было приятно хотя бы понимать, что они уважают вечернее время семьи с ребёнком… Но меня удивило, что за дверью стоял Зак.

Я открыла без колебаний и попыталась изобразить лучшую улыбку, на которую была способна после всего, что произошло за день.

— Привет! — дружелюбно сказал он.

— Привет, Зак. Как ты? — ответила я, не совсем понимая, зачем он пришёл.