— Ничего, сэр, клянусь, — нервно сказал он.

— Я созвал заседание совета директоров, так что ты лучше напряги мозги и найди всю документацию, которая нам понадобится, чтобы закрыть это чёртово дело до того, как меня потащат в суд. И тебе лучше надеяться, что это не более чем бюрократическая ошибка, потому что иначе твои дни в этой компании — и в любой другой хоть сколько-нибудь известной — будут сочтены.

Я ушёл, даже не дав ему ответить.

Чёрт.

Снова в своём кабинете я прижал правую руку ко лбу. Острая пульсирующая боль заставила меня крепко зажмуриться. Я знал, что нахожусь под слишком сильным стрессом — моё тело предупреждало меня, а я просто игнорировал это.

— Мистер Лейстер, — голос моей секретарши прозвучал у меня за спиной, и тогда я понял, что настолько разозлился, что даже не закрыл дверь, и она восприняла это как приглашение. — Я поговорила со всеми членами совета, и встреча может состояться только завтра вечером, сэр…

Чёрт.

— Завтра вечером я вылетаю в Лос-Анджелес, — сказал я, сдерживая желание послать всё к чёрту.

— Я знаю, сэр. Я пыталась назначить её на завтра утром, но ни Беннет, ни Астор не могут. Более того, у них встреча с Изадорой, которую Вы сами же и назначили.

Я снова сжал виски рукой. Боль никуда не уходила.

— Хорошо, тогда завтра вечером, — согласился я и жестом велел ей уйти.

Мой взгляд скользнул к фотографии на столе. Это была снимок с плёночной камеры. Ноа на пляже, прикрывающая глаза рукой от солнца, и Энди, которому тогда был всего год, улыбались в объектив. Синяя шапочка и три килограмма солнцезащитного крема заставили нас смеяться, когда проходившая мимо женщина спросила, не ребёнка ли-призрака мы растим вместо младенца.

Я помнил тот момент, когда сделал эту фотографию. Закат позади Ноа, её веснушки — ярче, чем когда-либо, её стройное тело в купальнике цвета мальвы, в тон крошечным плавкам Энди…

Фотография не была идеальной. На самом деле по краям были две световые засветки — такие, которые иногда появляются, когда снимок сделан одноразовой камерой… Но именно поэтому она была бесценной, и потому что счастье в глазах моей жены было запечатлено идеально и навсегда заняло особое место в моём кабинете.

Я не знал, сколько раз в день я смотрел на эту фотографию. Иногда мне приходилось переворачивать её лицом вниз, потому что она отвлекала меня…

Я внес тысячу изменений, чтобы успеть отвести Энди в детский сад, и в итоге всё равно не смогу этого сделать.

Я почувствовал укол в сердце и был вынужден проглотить свои чувства. Ноа это вряд ли поймёт, особенно потому что я не собирался рассказывать ей об этой проваленной работе моей команды. Я не хотел её волновать, но больше всего меня ранило воспоминание о том, что она сказала мне несколько дней назад: что Энди не будет вечно двухлетним и что такие моменты случаются лишь раз в жизни.

Стационарный телефон снова зазвонил, и когда я взял трубку, меня не удивило, что это был мой отец.

— Нам нужно поговорить, — сказал он серьёзным тоном, почти таким же, как мой.

Я отменил всё, что было у меня запланировано на тот вечер, и начал выяснять, какого чёрта происходит.

9

НОА

В итоге я сама отвела Энди в детский сад. Ник сказал мне, что сделал всё возможное, чтобы быть здесь, но в итоге не успевает прилететь вовремя. Я ему поверила… Я верила, когда он говорил, что у него так много работы, что он не может вырваться и приехать к семье. Я никогда в этом не сомневалась, но всё равно…

Дни шли, а Ник так и не смог вернуться. Мы разговаривали каждый вечер и созванивались по видеосвязи, но это было не то…

Прошла уже неделя, и каждый раз, когда я отводила Энди в детский сад, это всё ещё было настоящей пыткой. Он плакал так, будто его там мучили, и чувство вины, которое меня охватывало, продолжало сжигать меня изнутри. Неважно, что я делала, и сколько отвлекающих вещей было в группе — стоило мне отпустить его руку, как он начинал кричать как сумасшедший.

В среду второй недели всё стало ещё хуже.

Ещё хуже было потому, что теперь мне уже не разрешали оставаться с ним. На самом деле воспитательницы уверяли меня, что лучшее, что я могу сделать, — это уходить быстро, так ребёнку легче, но я не была уверена, что согласна с такой тактикой. Мне пришлось прийти и почти без прощания оставить его той улыбающейся женщине и уйти по коридору, слушая крики сына за спиной.

Как только я вышла оттуда, я прислонилась к фасаду здания и позволила слезам медленно скатиться по моим щекам.

Ту тревогу, которую я чувствовала, нельзя было сравнить ни с чем, и хуже всего было то, что я была одна. Переживать это без Ника оказалось куда тяжелее, чем я могла себе представить, и в тот момент я больше всего на свете хотела, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. Я не рассказала ему правду. Не сказала, что Энди плачет каждый день и что я ухожу оттуда такая же или даже более подавленная, чем он. Я не говорила ему об этом, потому что знала — это разорвёт его изнутри. Я знала, как ему больно, что он не может быть здесь, поэтому предпочитала избавить его от этого удара. Но это означало, что всё я несла одна.

— Ноа? — услышала я, как кто-то меня окликнул.

Это был мой сосед Зак, тот самый, который помог мне на прошлой неделе, когда я обнаружила, что в доме не горит свет.

Я выдавила улыбку и поспешила вытереть слёзы.

— Какая случайность, я только что отвёл Ив в садик. Ты тоже сюда приводишь своего? — Затем он, кажется, рассмотрел меня получше. — Эй, ты в порядке? Что случилось?

— Ничего, ничего, — быстро объяснила я. — Я только что оставила Энди, и можно сказать, что сейчас это не самое любимое его место…

Зак сочувственно улыбнулся и кивнул.

— Это отстой, но проходит, — попытался он меня подбодрить. — Ив почти три недели ревела, но постепенно стало легче. Теперь она даже почти не прощается со мной, маленькая негодяйка. Бежит к своей воспитательнице и даже не оглядывается.

— Ого, — удивлённо сказала я.

Зак рассмеялся.

— Тебе потом будет больнее от того, что он будет убегать, чем от того, что он плачет сейчас, поверь, — сказал он, и я оценила его доброту. — Давай, выше нос. Я угощаю тебя кофе, хочешь?

Я на мгновение заколебалась, но в итоге согласилась.

— Твой муж всё ещё в отъезде? — спросил он, и при мысли о Нике и прошедшей неделе мне снова чуть не захотелось расплакаться.

— Да… Он сейчас очень занят, мы почти не успеваем поговорить — буквально по несколько минут в день, — сказала я, пока шла за Заком по улице. Было раннее утро, дул приятный, но уже прохладный ветер. Лето постепенно уходило, уступая место первым признакам осени.

— Вау… мне жаль. А чем он, ты говорила, занимается? — спросил он, как только мы свернули направо.

Я понимала, что это был невинный вопрос. Я не собиралась рассказывать незнакомцу, что мой муж — один из самых богатых людей штата, поэтому просто сказала, что он работает в адвокатской конторе в Нью-Йорке.

— Тогда ему, должно быть, очень тяжело. У меня есть коллега-адвокат, который работает в Нью-Йорке, и он уже почти лысеет… Начальство в таких фирмах — как нацисты, они высасывают из тебя всё, особенно время.

Я не стала уточнять, что Николас и есть один из этих «начальников». На самом деле я почти уверена, что мало кто вообще может быть выше него, но это я тоже оставила при себе.

— Слушай, не расстраивайся, правда, эти малыши со всем справляются.

Я улыбнулась, и мы вошли в довольно уютную кофейню.

Там были деревянные столики и большая стойка. Предлагались самые разные виды специального кофе, матча-чай и очень сложные коктейли, а в углу стоял телевизор, по которому шли новости.

В заведении было не слишком много людей, поэтому мы смогли сесть за отдельный столик и спокойно выпить кофе.

Я узнала, что Зак работал программистом в крупной компании. Было ясно, что он из хорошей семьи, но без того снобизма, который обычно окружал мою жизнь. К счастью, то, что я получила образование в роскоши, не повлияло на мой взгляд на мир. Однако иногда мне всё же не хватало общения с людьми, чьи семьи не фигурировали бы в списке Fortune 500.