Прошка тем временем пересчитывал у меня корпию в корзине, вслух, громче, чем надо, и сбился на сорока. Начал сызнова, ещё громче.

— Амиго, — передразнил он, не поднимая головы. — Один амиго, другой амиго, а корпию щипать мне.

Жуан засмеялся и сказал ему то самое слово, которому, я помнил, выучили его кадьячата на горе. Андрей фыркнул в рукав. Прошка налился краской и стал считать сначала.

— А на шлюп юнгой нельзя? — спросил Андрей, когда Жуан убежал к коку.

Спросил он, не глядя на меня, и тянул при этом нитку из полотна.

— Нельзя.

Он кивнул, коротко, как кивала мать, и больше не спрашивал.

Двадцатого с утра на шлюпе отдали марсели. Андрея свезли на берег с последней шлюпкой. Он встал у вешал рядом с матерью, в той рубахе, в какой первый раз поднялся на шлюп. Я видел с борта, что Татьяна держит руки сложенными, одну на другой, ровно, и не машет.

Головнин стоял на шканцах и глядел на берег в трубу. Опустив трубу, он увидел, куда смотрю я.

— К осени компания ждёт нас в Ново-Архангельске, — сказал он и снова поднял трубу. — Письма сюда оттуда ходят.

Семёнов приехал на шлюп перед самой съёмкой, в чистом кафтане, причёсанный, с последними конторскими бумагами для капитана. Бумаги он сдал Муравьёву и отыскал меня у лазаретного люка.

— Вам, господин лекарь, — сказал он и протянул пакет. — Запамятовал. В компанейском пакете пришло, из Ново-Архангельска, с галиотом. Пакет-то на контору, а в нём и вам. Под ревизией-то…

Он развёл руками и не договорил. Глаза он отвёл раньше, чем я взял пакет.

Был он серый, с конторской печатью, и надписан чужой рукой, писарской, ровной. «Шлюпа „Камчатка“ господину подлекарю Вершинину». Я сломал печать. Внутри лежало письмо, сложенное и запечатанное особо, и надпись на нём была другой рукой.

Почерк я узнал прежде, чем сломал вторую печать. Ровный, с нажимом, купеческий, с длинной петлёй у «д». Этой рукой писана была расписка, которую я носил за пазухой, в вощёной тряпице. Я вынул тряпицу и развернул расписку рядом с письмом, и петли у «д» легли одна в одну.

''Голубчик Андрей Ильич!

«Пишу вам вослед, как и обещался, и пишу с удовольствием. Здоровы ли вы? Море, говорят, молодым на пользу, а вашей голове после известного случая и подавно. Вспоминаю наш вечер в „Якоре“ да расчёт ваш при Аникееве и, признаться, смеюсь. Ловко вы старика обошли, со свидетелем, ловко. Люблю людей с расчётом, с ними и дело иметь приятнее».

«Помню и уговор, какой вы тогда сами изволили предложить. Ежели увидите что любопытное по делам Компании, отписать мне по-приятельски, задаром. Ловлю вас на слове, голубчик, и прошу об одном. В петербургском грузе, что идёт с вами, есть ларец. Уведомьте меня, цел ли он. А ежели цел, никому о нём не сказывайте, ни капитану вашему, ни иному кому, и дождитесь моего человека. Он вас сам сыщет».

«Тетрадочка ваша у меня в сохранности и лежит, где лежала».

«Остаюсь доброжелателем вашим, Евграф Саввич. Кронштадт, августа 28 дня 1817 года»'.

Письмо было писано через два дня после нашего выхода, когда шлюп ещё шёл Финским заливом. Про ларец в нижнем ряду я узнал две недели назад, на коленях, при свече. Евграф Саввич знал о нём за девять с лишним месяцев до меня.

Слова «ларец» я не писал ни в одной своей строке. В списке у меня стояло «гнездо о четырёх углах». Ларцом назвал её Антипатр, щупая паклю, — и так же назвал её человек, писавший в Кронштадте за два дня после нашего выхода.

Уговор этот я вспомнил, только дочитав. Предложил я его сам, чтобы уйти от его денег и не уйти врагом, и предложил легко, как обещают то, чего исполнять не придётся.

Правда в той тетради стояла пустая, рука в ней была моя, и Евграф Саввич считал, что одной руки довольно, чтобы просить задаром.

Писарю в Кронштадте велели вынуть ларец и отдать в Кальяо тому, кто скажет поклон, а поклон был словом самого Евграфа Саввича, у телеги с известью. Меня он просил узнать, цел ли ларец, и молчать, покуда не придёт его человек. Одно с другим не сходилось, и я перечёл письмо второй раз, медленно.

Либо он писал мне, не зная, что в Кронштадте уже велено, либо велел не он, а тот, кто имел его слово. Поклон стоил дёшево: сказать его мог всякий, кто слышал.

Пустой пакет я хотел смять и тут увидел на его изнанке, у сгиба, строки, писанные той же писарской рукой, что и надпись.

«Письмо сие найдено в конторке покойного хозяина нашего, Евграфа Саввича, волею Божиею преставившегося октября 11 дня сего 1817 года. Письма его, после него оставшиеся, велено разослать по надписям, с зимнею почтою, что и исполняется».

Евграф Саввич был мёртв.

Шлюп был уже на ходу, когда я опустил пакет. Марсели взяли ветер, вода зашумела вдоль борта. Мыс у входа в гавань стал медленно заслонять вешала и двоих у крайних вешал, а за ними и церковь на пригорке. Письмо я сложил по старым сгибам и держал в пальцах, не убирая. Стоял я у фальшборта и перебирал всё, что знал вчера.

У Евграфа Саввича в конторке лежала моя подписка. Конторку открыли ещё осенью, письмо ко мне нашли в ней же, и подписку, стало быть, держал в руках тот самый приказчик, что надписывал пакет, а может, и душеприказчик над ним. При живом хозяине это была бумага между двумя людьми, и с ним можно было сторговаться, как я и сторговался в августе, при Аникееве. В суд с ней не пойдут, это я высчитал ещё перед Кальяо. Только бумагу, которую нельзя предъявить в суде, можно показать в Адмиралтействе. Против неё у меня была расписка с двумя подписями и с числом, и второй её список лежал у Аникеева на Цитадельской.

Там же лежала тетрадь. «Лежит, где лежала», писал живой человек. Где она лежит теперь и в чьём ящике, спросить мне было не у кого.

С уговором выходило хуже. Давал я его человеку, которого больше не было. Письмо же его осталось, и в нём его рукой стояло, что я сам вызвался отписывать ему про дела Компании и что меня просили молчать о казённом грузе. При купеческой конторе ведут копийную книгу, и такое письмо могло лежать теперь в двух местах, у меня в руке и в Кронштадте, в книге, которую станут листать чужие люди. Писано оно было как просьба о дружеской услуге. В чужих руках оно годилось на улику против меня самого.

Слово «поклон» я слышал от него у телеги с известью. В Кальяо это слово ждали у пристани в феврале, когда Евграф Саввич пятый месяц лежал в земле. Человек на пристани вышел из Петербурга весной прошлого года, когда хозяин был ещё жив. Либо слово его ещё тогда отдали в чужие руки, либо им распоряжался теперь кто-то другой.

Человек, обещавший Пестову свидеться в Петропавловской гавани, мог не знать, что хозяин умер, и шёл по старому приказу, по инерции, как идёт шлюп, когда с него убрали паруса. Мог знать и идти уже за себя. Что из двух, угадать я не мог. Плана у меня не было. Сказал я себе это прямо, словами, впервые с Кронштадта, и пальцы, державшие письмо, наконец разжались.

Внизу, в кладовой, я сделал единственное, что мог сделать в тот день. Расписку я оставил за пазухой, в вощёной тряпице, где носил её с той ночи, как Лобанов пришёл ко мне просителем. Письмо положил под бархат в ящик с ампутационным набором и запер. Набор этот, кроме меня, не открывал никто и открывать не хотел. Бумаги мои читали и прежде, здесь же, на шлюпе. Лист из моей описи выпал у писаря при спирте, и писарь продержал его до утра. Держать письмо с распиской в одном месте значило отдать обе разом тому, кто станет искать.

Туман лёг девятого, на второй день по выходе из Павловской гавани, и держался в проливе Шелихова трое суток. Высот Литке в такую погоду не брал, и Ермаков был ему не нужен. Евдокимов распорядился по-своему. Марсового после Кондратьева ему так и недоставало, и на подхват к марсовым он взял Жуана, который ходил по вантам, как по трапу. Ермакова он отдал коку на место Жуана, раз на марс того не пускал я. У кока Ермаков в первый же день пересчитал сухари в ларе и нашёл недостачу на два фунта, и кок с тех пор поглядывал на него, как на ревизора.