Я отрицательно покачала головой, надевая протянутый мне передник.

— Потому что на хлеб можно использовать тесто и погрубее. А теперь ответь честно: ты хоть раз в жизни пекла хлеб?

Я снова отрицательно покачала головой.

— Хорошо. А тесто раскатывала?

И снова отрицание.

— Ясно, — вынес вердикт мужчина. — Будем учиться!

И мы учились, а точнее — я. Сначала Грэмм раскатывал тесто, а я лепила булочки. Ну, точнее, я пыталась. Когда пекарь увидел то убожество, которое я делаю, поручил мне раскатку.

Это занятие поначалу нравилось мне больше, но затем руки начали отваливаться, а спина перестала разгибаться. Тогда меня переставили к печи. Вся работа заключалась в том, чтобы позвать Грэмма, когда тесто подрумянится, и проследить, чтобы ничего не подгорело. Но и тут я оплошала. Первая же партия ушла на корм свиньям, а я забилась в угол с глазами, полными слёз.

Там-то меня и нашёл мужчина. Он, как и Дэн прошлым вечером, опустился подле меня на корточки и, поглаживая по волосам, причитал:

— Ну и чего ты разводишь сопли? Подумаешь, не получилось с первого раза. Завтра будет новый день.

— Ага, новый день и новая партия испорченных мной булочек.

Он со свистом втянул воздух. Определённо, новая партия испорченного мною товара была не самой лучшей новостью, но он нашёл в себе силы продолжить:

— Знаешь, мы с женой, когда начинали, столько всего спалили. И мы не разменивались по мелочам, как ты. Это были печи и сараи. Мы сожгли три печи. Три! Благо у нас самые лучшие правители… ну, то есть были…

Слёзы высохли моментально.

— Вам помогали Лилит и Парис?

— Помогали? — Грэмм был явно рад, что я больше не развожу соплей. — Да они нас спасли. Не знаю, каким чудом Её Величество прознала, что мы пытаемся наладить производство, но она оказалась на пороге моей старой избы в тот день, когда я собирался всё бросить.

Затаив дыхание, я слушала всё, что он говорил.

— Понимаешь, моя покойная жена как раз была на сносях, Дэн был слишком маленький — ему только исполнилось шесть лет. Я же должен был кормить семью. Тогда работы в столице не было, каждый выживал как мог. Мне светило идти либо на пристань грузчиком, либо в уличную банду. А там… как повезёт.

Видишь ли, попрошайка из меня не очень. Ну кто такому детине подкинет монет?!

Из моих уст сорвался нервный смешок.

— И тут — леди Лилит… Она сказала, что в жизни не слышала такого приятного аромата, и сделала заказ на неделю вперёд. По буханке каждому во дворец. Этого было достаточно, чтобы обо мне прознали. Мой хлеб стал самым желанным в каждом доме, а мои булочки — главным украшением любого праздника.

— С тех пор я каждый день слал королю и королеве по буханке свежего хлеба. В том числе и в тот день, когда их не стало.

По моей щеке скатилась слеза, и Грэмм с тоской улыбнулся.

— Да, мы все тоскуем по ним. Какие были люди. Как повезло мне, что я знал их.

— А сейчас вы больше не шлёте хлеб во дворец?

— Нет. Я знаю, что принцесса не ест мучного. А отправлять то, что пойдёт на корм курам, не хочется. Я лучше заплутавшего путника накормлю или бездомного осчастливлю. Королеву это больше обрадовало бы.

Он тяжело вздохнул и встал.

— На сегодня, я думаю, достаточно.

— Но я ещё могу поработать, — сообщила я, явно пытаясь произвести приятное впечатление, что не осталось незамеченным.

— Похвально, что ты не ленивая, но и перетруждаться не стоит. Уставший пекарь — плохой пекарь.

Я понимала, что и он, и его сыновья будут работать до поздней ночи, но такая бездарь, как я, лишь добавляла хлопот. Поэтому просто кивнула, соглашаясь с мудростью профессионала.

— Как Вы думаете, — мне было интересно мнение любого, кто знал моих родителей, — принцесса — достойная замена короля и королевы?

— Я не знаю мисс Диану, и мне сложно судить о её человеческих качествах, но молва ходит… — было видно, что мужчина ищет подобающие слова. — В общем, не очень хорошо о ней говорят.

— Она плохой человек?

Молва? Обо мне ходит молва? Неужели народ меня действительно ненавидит? Но ведь они меня не знают… Как можно питать такие чувства к тому, кого ты не знаешь?

И тут накрыло осознание. Я судила о людях, делая выводы о них лишь по внешнему виду, благосостоянию и сплетням, которые ходят в высшем обществе. Я, будущая королева, делала то же самое. Я действительно плохой человек.

— Не думаю, что она плохой человек, — всё же ответил Грэмм. — Я думаю, что ей просто нет до нас дела. Так бывает, когда у тебя есть всё. Ты просто не думаешь, что могут быть те, кто живёт… иначе. Такие мысли просто не приходят в голову. Но, к сожалению, многие живут за чертой бедности. С каждым днём в столице появляется всё больше голодных ртов, а рассчитывать им не на кого.

Я больше не хотела слушать об этом. Моя страна катится в бездну, люди голодают, преступность растёт. Тогда как я ещё пару недель назад думала только о том, что в моём гардеробе нет подобающего для траура наряда. Словно это имело значение. Будто действительно важно, во что одет человек, потерявший любимых.

Самое печальное, что это было важно. Для таких мелочных людей, как я, это было важно. Для того окружения принцессы — это было важно.

Я встала и уже собралась уходить, когда пекарь окликнул меня:

— Ди, прежде чем уйдёшь, отнеси Дэну ужин. Он сегодня начал позже и планировал подольше поработать. Чинил тележку.

Я кивнула, потому что приятно быть полезной даже в таких мелочах. Особенно на фоне моих умозаключений о собственной никчёмности и эгоизме.

Солнце уже зашло, и, несмотря на то что осень вовсю вступает в свои права, окрашивая деревья в яркие тона, вечера пока ещё оставались достаточно тёплыми. Стук топора доносился на много вёрст вокруг, что не помешало Дэну услышать мои шаги. Он взирал на меня своими золотисто-карими глазами, а затем неожиданно начал смеяться.

— Что? — я даже попятилась назад.

— Нет-нет, — его мозолистая рука ухватила меня за запястье, а второй он принялся смахивать что-то с моего лица. — Ди, ты вся в муке.

Ну вот опять. Я уже второй раз предстаю перед самым прекрасным из известных мне мужчин в самом неподобающем виде. Я снова ощутила, как щёки покрывает румянец.

— Я… я принесла ужин, — еле выдавила из себя.

— Ужин — это хорошо.

Он опустился на землю, продолжая удерживать моё запястье, из-за чего мне пришлось последовать за ним. Ну не просить же отпустить руку и разрывать столь волнующее прикосновение?

— Сама-то ела?

— Нет, — честно призналась я, понимая, что о еде даже не думала.

— Так и знал, — уведомил меня старший из сыновей пекаря. — Отец совершенно забывает, что людям необходима еда, когда занят работой.

Он протянул мне половинку буханки, и я с благодарностью приняла её.

— Как первый день?

— Ужасно, — не стала врать я. — Моё второе имя — бездарность.

— Не будь такой самокритичной.

Он достал из корзины кривой пирожок, из которого вытекало земляничное варенье, и с непониманием уставился на него.

— Это я приготовила, — тут же призналась я. А что скрывать-то — ошибки надо уметь признавать, так учил папа. — А ещё я не умею раскатывать тесто и спалила целую гору хлеба просто потому, что не смогла позвать вашего папу в нужный момент.

Он смотрел на пирожок, поворачивая его в разные стороны, а затем, смирившись, всё-таки съел.

— Ты думаешь, у нас с братом всё получалось с первого раза? — прожевав, сообщил лучший в мире мужчина.

— Такое чувство, будто вы родились с этим даром, — пробубнила я.

— Да куда уж там, — он закатил глаза. — Мы с братом сожгли такое количество этих пирожков, что можно было всю столицу накормить. Дважды! — затем он подмигнул и добавил: — Зато у нас были такие толстые свиньи, что одной хватало на целый год.

Мы так долго смеялись после этой фразы, что мой живот начал болеть почти так же, как и спина.

— Ладно, — я встала, отряхнула юбку и сообщила. — Мне пора. Хочу завтра быть лучше, чем сегодня, и намного лучше, чем вчера.