Он шел к колодцу размеренным шагом, не глядя по сторонам.

Глаша затаила дыхание, прижав сумку с чабрецом к груди. Захар подошел, молча задвинул ее широким плечом себе за спину, отрезая от обидчика, и только тогда перевел взгляд на тракториста.

— Повтори, — негромко произнес Громов. Голос звучал спокойно, но в этой тишине звенела скрытая сталь.

Федор нервно сглотнул, оглянулся на притихших сельчан, ища поддержки, но бабы прятали глаза за платками, а мужики у дальних ворот благоразумно не вмешивались. Стыд перед народом пересилил осторожность.

— А че повторять-то, Демьяныч? — осклабился тракторист, пытаясь храбриться. — Село гудит! Девка у тебя две ночи грелась, а теперь чистой прикидывается! Ей теперь в девках сидеть до седых кос, так пускай…

Захар не дал ему договорить.

Движение было коротким, экономным и страшным в своей точности. Громов не замахивался от плеча: тяжелый кулак впечатался Федору прямо в челюсть с глухим, хрустким звуком раскалывающегося полена.

Тракториста буквально оторвало от земли. Он рухнул спиной в придорожную пыль, опрокинув деревянное корыто для скота. По улице пронесся испуганный бабий вздох.

Федор застонал, зажимая рот разбитой ладонью, из-под пальцев брызнула юшка. Он попытался опереться на локоть, со страхом глядя снизу вверх на нависшего над ним хозяина лесопилки.

Захар шагнул ближе, наступил тяжелым армейским ботинком на край его куртки и наклонился.

— Слушай сюда, падаль, — каждое слово Громов ронял, словно забивал костыли в шпалы. — Глафира — моя женщина. С этой минуты и до конца моих дней.

Он поднял голову и обвел медленным, тяжелым взглядом улицу, заглядывая в лица притихших зевак:

— Если хоть одна собака в Медовом откроет пасть в ее сторону, если хоть одна баба косо посмотрит или слово гнилое обронит — говорить буду я. Не языком — кулаками. А кто не поймет — спалю к чертям вместе с заборами. Всем ясно?

Никто не проронил ни звука. Даже петухи на ближних подворьях словно притихли под этим немигающим взглядом.

Громов снова посмотрел на стонущего в пыли Федора:

— Встал и убрался. Чтобы духу твоего на этой улице не было.

Тракторист, не помня себя от унижения и боли, неуклюже вскочил на четвереньки, поднялся и, шатаясь, бросился в переулок, вытирая кровь рукавом.

Захар развернулся к Глаше. Ледяная броня на его лице дрогнула лишь на мгновение, когда взгляд скользнул по ее побелевшим губам и широко распахнутым васильковым глазам.

Он молча протянул широкую ладонь, забрал из ее онемевших пальцев холщовую суму и не терпящим возражений жестом взял девушку за руку. Пальцы у него были горячими, сбитые костяшки на правой руке саднили, но хватка оставалась бережной.

— Пошли, Глаша, — тихо, но твердо сказал он. — К твоему отцу в дом пойдем. Разговор есть. Мужской.

Разговор с отцом Глаши вышел коротким и суровым. Старый пасечник Тимофей долго молчал, слушая тяжелые слова Захара, глядел на сбитые костяшки его рук, на дочь с пылающими щеками и наконец глухо выдохнул: «Сам вижу, Захар, силой тебя не свернешь. Девку не обижай, иначе прокляну, будь ты хоть трижды Медведь».

На село опустились тихие июльские сумерки. Жара спала, в воздухе повис густой дух скошенного клевера, речной прохлады и зреющих яблок. Деревня затихла, придавленная дневным происшествием: никто больше не смел шептаться у плетней, зная, чья тяжелая рука теперь прикрывает пасечницу.

Захар не повел Глашу в дом. Он взял ее за руку и вывел на дальний край подворья, к высокому рубленому амбару. Там пахло высушенным золотистым разнотравьем, березовыми вениками и нагретым за день кедровым тесом.

На верхнем ярусе, на плотно сбитом настиле из свежего сена, было темно и уютно. Сквозь рассохшиеся щели под крышей пробивались лунные лучи, чертя по золотистой соломе бледные серебряные полосы.

— Не боишься меня больше? — негромко спросил Захар, опускаясь рядом с ней на мягкую пахучую подстилку.

Он снял тяжелые сапоги, скинул рубаху, оставшись в одних темных штанах. В полумраке его мощные плечи и спина казались еще шире, а шрамы на бронзовой коже серебрились в свете луны.

— Не боюсь, — Глаша повернулась к нему, не пряча васильковых глаз. — Ты за меня заступился перед всем селом. Ни один мужик до тебя так не делал.

Захар усмехнулся — тихо, глухо, без привычной угрюмости. Его широкая, мозолистая ладонь легла ей на щеку, бережно огладила скулу, стирая остатки дневной тревоги. Пальцы пахли сосновой живицей и железом.

— Я за свое всегда горой стою, Глафира, — выдохнул он, притягивая ее ближе к себе. — А ты моему сердцу с первого взгляда покоя не давала. Ходишь по селу — как ягодка спелая, все в тебе ладно, все душу греет. Я ведь на лесопилке затаился, думал, перетерплю, переболит. А когда в ливень в избу ко мне прибилась — понял: назад дороги нет.

Глаша затаила дыхание. Вся строгость и неприступность хозяина Медового таяли в этом полумраке. Она осторожно подняла руку, коснулась его широкой груди, провела пальцами по белесому шраму на ребрах, чувствуя, как под ладонью бешено и тяжело колотится сильное сердце.

— Захар…

Он не дал ей договорить. Перехватил ее руки, прижал к сену и накрыл ее губы долгим, тягучим поцелуем. В нем больше не было ярости или злости — только глубокая, скопившаяся за долгие годы нежность взрослого, уставшего от одиночества мужчины.

Луговые травы кололи открытые плечи, шуршали под их весом, наполняя амбар терпким медовым дурманом. Захар медленно освобождал ее от холщового сарафана, замирая перед каждым плавным изгибом ее пышного, цветущего тела. Он осыпал поцелуями ее ключицы, мягкую талию, крутые бедра, шепча хриплые, ласковые слова, от которых у Глаши кружилась голова.

Этой ночью между ними не осталось ни недомолвок, ни чужих сплетен. На пахучем сеновале под шепот таежного ветра Медведь отдавал всю свою силу и тепло своей пасечнице, а Глаша принимала его целиком, забыв о страхе и зная: теперь она под надежной защитой.

На рассвете первые лучи солнца пробились сквозь крышу, окрасив амбар в мягкое золото. Глаша проснулась первой, чувствуя тяжелую, горячую руку Захара, по-хозяйски обнимавшую ее поперек живота. Мужчина спал глубоко и спокойно, его суровое лицо разгладилось.

Она улыбнулась, провела ладонью по его растрепанным темным волосам и подумала, что в этом медвежьем капкане осталась бы навсегда по доброй воле.

К Покрову тайга вокруг Медового примерила густой багрянец и золото. Утренники стояли звонкие, морозные: лужи у обочин затягивало хрустким ледком, а из печных труб в ясное синее небо тянулись прямые столбы березового дыма.

Старая заимка Захара у Чертова оврага больше не пустовала. За два месяца хозяин лесопилки при поддержке артели поставил рядом новый пятистенок из отборной смолистой лиственницы. Дом вышел основательный, на высоком подклете, с широким крыльцом и застекленной верандой, смотрящей прямо на вековой сосновый бор.

Глаша стояла у широкого окна в просторной горнице, вытирая льняным рушником глиняную кринку. В печи подрумянивались пироги со свежим брусничным вареньем и лесной черемшой. Дом дышал жизнью: на лавках лежали расшитые дорожки, в углу сушились пучки зверобоя и душицы, а на дубовом столе в тяжелой солонке блестела четверговая соль.

О слухах в деревне давно никто не заикался.

После того как Захар в сельсовете официально расписался с Глафирой и закатил пир на всю округу, злые языки словно корова слизнула. Тракторист Федор ходил тише травы, при встрече с Громовым заранее сдергивал картуз и кланялся в пояс, а кумушки у колодца теперь наперебой заискивали перед молодой хозяйкой, выпрашивая липовый мед и целебные сборы от простуды.

Во дворе послышался знакомый тяжелый рокот мотора. Вездеход затормозил у ворот, хлопнула железная дверца.

Сквозь стекло Глаша увидела, как Захар широкими шагами поднимается на крыльцо. На нем была плотная суконная куртка, плечи припорошило первой мелкой порошей, на шапке блестели капли растаявшего инея.