Воздух над Медовым сделался густым, горячим и тяжелым, точно свежесваренная патока. Парило так, что дышать приходилось мелко, через силу. Пчелы на отцовской пасеке еще с полудня вели себя беспокойно: кружили у летков, жалили без предупреждения и гудели на одной низкой, тревожной ноте, чуя надвигающуюся грозу.

Глаша закинула за спину холщовую суму с пучками зверобоя и дикого чабреца, поправила выбившиеся из косы медовые пряди и с тревогой посмотрела на горизонт.

Со стороны Чертова оврага наползала иссиня-черная, вздыбленная туча. Ветер в кронах вековых сосен пока молчал, но это было то самое зловещее затишье, после которого лес обычно ломает, как спички.

— Успею, — шепнула себе Глаша, прибавляя шагу. — До моста через ручей версты полторы, а там и до околицы рукой подать.

Однако надежда растаяла через пару минут. В глубине чащи глухо, утробно громыхнуло — так, что земля под ногами мелко дрогнула. По верхушкам деревьев пронесся первый свирепый порыв ветра, срывая молодую листву, и на пыльную тропу упали тяжелые, величиной с медную монету капли. А следом небо раскололось ослепительной молнией, и на тайгу обрушилась настоящая стена воды.

За считаные мгновения Глаша промокла насквозь.

Ее домотканый холщовый сарафан, и без того едва сдерживавший пышные формы, отяжелел от воды и намертво прилип к телу. Ткань предательски обрисовала каждый изгиб: высокую, тяжелую грудь, налившуюся девичьей силой, тонкую талию и крутые, мягкие бедра. В деревне бабы из-за этой фигуры Глашу не жаловали — за глаза звали «слишком сдобной» да шептались, что девка будто не с огорода вышла, а из барских покоев. Сама же Глаша привыкла прятать стать в просторные складки, но сейчас против свирепой стихии холст был бессилен.

Тропу размыло в кашу. Ноги в мягких кожаных чунях скользили по глине, подол путался вокруг колен. Добравшись до низины у Чертова оврага, девушка в ужасе замерла.

Мостика не было. Старые замшелые бревна снесло разбушевавшимся потоком, и мутный пенистый ручей превратился в ревущую преграду шириной в несколько саженей. Идти вброд значило верную гибель.

— Господи помилуй… — выдохнула Глаша, стирая с лица потоки дождя. Зубы уже начинали отбивать мелкую дробь от холода.

Единственным укрытием по эту сторону оставалась старая заимка Захара Громова — угрюмого хозяина местной лесопилки, которого вся округа за глаза величала Медведем. Мужик он был нелюдимый, пришлый после долгих лет армейской службы. Здоровенный, с плечами в косую сажень, тяжелым немигающим взглядом и шрамами, о происхождении которых деревенские кумушки сочиняли жуткие небылицы. Его избегали, побаивались, но уважали: порядок в округе держался на его тяжелом кулаке.

Выбора не оставалось: либо замерзнуть на размытом берегу, либо просить крова у самого опасного человека в волости.

Пересилив страх, Глаша взобралась по склону к бревенчатому навесу лесопилки, за которым темнел крепкий, сложенный из вековой лиственницы сруб. Во дворе под навесом стоял тяжелый вездеход, пахло свежей сосновой стружкой, машинным маслом и сырой корой.

Девушка взбежала на высокое крыльцо и изо всех сил забарабанила кулаком в массивную дверь:

— Захар! Захар Демьянович, пустите! Мост снесло!

Грохот грома заглушил ее крик. Глаша толкнула кованое кольцо — дверь неожиданно поддалась, с глухим скрипом отворяясь внутрь.

В избе было темно, тепло и сухо. Пахло дегтем, крепким самосадом и жаром от остывающей каменной печи. Глаша перешагнула порог, оставляя за собой темные лужи, и замерла в сенях, не решаясь пройти дальше.

Внезапно сзади, заглушая шум бури, раздался тяжелый, размеренный шаг.

Дверь за ее спиной с грохотом захлопнулась, и тяжелый железный засов встал на место с лязгом тюремного затвора.

Глаша испуганно обернулась и вжалась лопатками в стену.

Перед ней возвышался сам Громов.

Он был раздет до пояса — видимо, гроза застала его за колкой дров или работой в мастерской. Широченные плечи, заросшая густым темным волосом грудь, рассеченная косым белесым рубцом на ребрах, и мощные руки в мозолях и старых ожогах. С мокрых смоляных волос на смуглое лицо капала вода.

Его глаза — цепкие, темно-карие, почти черные — медленно, без стеснения скользнули по Глаше сверху вниз.

В полумраке избы ее промокший сарафан казался почти прозрачным. Захар задержал взгляд на тяжело вздымающейся груди с отчетливо проступающими сквозь мокрую ткань контурами, скользнул по округлому мягкому животу и замер на крутых бедрах. На скулах вздулись желваки, а ноздри хищно дрогнули, уловив тонкий аромат промокшего чабреца и меда.

— Гляди-ка… — голос Захара пророкотал низко, густо, с хрипотцой, от которой у Глаши перехватило дыхание. — Пасечница сама в берлогу прибилась.

— Я… я не к вам! — торопливо, срываясь на шепот, выговорила она, пытаясь прикрыть грудь озябшими ладонями. — Мост через овраг сорвало. Переждать только пустите, Захар Демьянович. До утра на лавке у порога посижу, мешать не стану …

Захар шагнул к ней. Он был выше ее на голову, массивный, перекрывавший весь свет и воздух. От него веяло сухим жаром, силой и опасной, дремавшей до этой минуты решимостью.

— На лавке, говоришь? — он остановился в полушаге, так близко, что Глаша почувствовала исходящее от его обнаженного торса тепло. — В мокром тряпье до костей промерзнешь. А мне потом отвечай перед твоим стариком, за что девку сгубил.

Его огромная, огрубевшая ладонь неожиданно легла ей на талию.

Пальцы сомкнулись на податливом боку с пугающей, собственнической силой, вдавливаясь в мягкую плоть сквозь мокрый холст. Глаша ахнула, вскинув голову, и наткнулась на его потемневший, не знающий жалости взгляд.

— Скидывай сарафан, Глафира, — тихо, но так, что ослушаться казалось невозможным, приказал Медведь. — Сама скинешь, или помочь?

Слова Захара повисли в воздухе, смешиваясь с шумом дождя за бревенчатыми стенами.

Глаша замерла, вжавшись в шершавые доски стены. Ладонь мужчины, тяжелая и горячая, продолжала лежать на ее талии, прижимая мокрую ткань к телу. От него исходил сухой жар, пахло дегтярным мылом, сосновой стружкой и табаком.

— Вы с ума сошли, Захар Демьянович? — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но спина уже упиралась в угол, а пальцы Громова держали крепко. — Ничего я скидывать не стану. Пустите.

— Не дури, — ровно ответил Захар, не ослабляя хватки, но и не делая лишних движений. Его взгляд оставался тяжелым, оценивающим. — Воспаление легких подцепишь — отец твой с меня спросит. Печь топится, переоденешься в сухое, мокрое на шесток повесишь. Чести твоей мне не надо, пока сама не попросишь.

Он разжал пальцы и отступил на шаг, давая ей дорогу. Повернувшись спиной, мужчина подошел к широкой деревянной лавке у стены, поднял с нее чистое серое сукно — старую армейскую рубаху с закатанными рукавами — и бросил Глаше.

— В горнице переоденься. Сундук у окна, там штаны найдешь, если в рубахе холодно. Захочешь сбежать — дверь заперта, ключи у меня.

Глаша перехватила брошенную вещь обеими руками, прижимая к груди. Зубы уже выбивали дробь: вода с подола сарафана натекла в небольшую лужу, а мокрая ткань холодила кожу.

— Спасибо, — тихо бросила она и юркнула за тяжелую суконную занавесь, отделявшую жилую половину избы от сеней.

В горнице было чисто, почти по-казенному пусто. Широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, массивный стол у окна, несколько полок с книгами и инструментами. Никаких лишних вещей, никаких безделушек.

Дрожащими пальцами Глаша расстегнула пуговицы на плечах сарафана. Отяжелевшая ткань с глухим плеском упала к ногам. Следом пошла промокшая нижняя сорочка. Оставшись нагой, девушка быстро растерла замерзшие плечи ладонями, торопливо натягивая просторную рубаху Захара.