— Я не дурью маялась, — тихо, но с упрямством возразила Глаша. — У меня дома пасека без присмотра. Да и люди…

Захар затянул узел, обрезал край ткани охотничьим ножом и поднял взгляд. Его лицо было совсем близко: темная щетина на скулах, глубокая складка между бровей, тяжелые зрачки, в которых плясали отблески тлеющих в печи углей.

— Сказал уже: плевать на людей. Не о том думаешь, Глаша.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней всей своей двухметровой громадой. Пространство у печи сразу стало тесным, воздух — плотным, почти осязаемым. Захар не отходил. Он уперся одной рукой в бревенчатую стену прямо над ее головой, заставляя девушку откинуться назад.

— Чего ты от меня шарахаешься, как от чумы? — глухо спросил он. В его голосе не было злости — только тяжелая, накопившаяся мужская досада. — Словом обидел? Или силой взял?

— Не обидели, — Глаша заставила себя не отводить взгляда, хотя сердце колотилось где-то у самого горла. — Только в селе про вас разное говорят. Нелюдимый, злой. Будто от людей прячетесь.

Захар усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ:

— Люди привыкли языками молоть, когда работы мало. Я свое отвоевал, Глафира. От шума устал, от грязи людской. А здесь лес, дерево, порядок. Никому не мешаю, к себе не зову.

Он медленно опустил свободную руку на ее плечо. Ладонь была горячей даже сквозь холщовую ткань сарафана. Пальцы скользнули чуть ниже, очерчивая линию ключицы, и замерли у ворота, где судорожно билась жилка на ее шее.

— Тебя вот только не звал, — выдохнул он, наклоняясь ближе. — Сама пришла. И как теперь тебя обратно отпускать, когда вся изба тобой пропахла?

Глаша замерла. Внутри поднялась горячая волна, сбившая дыхание. В его близости не было городской слащавости или пустых обещаний сельских парней — только первобытная, не знающая сомнений сила, от которой подкашивались колени и сладко кружилась голова.

— Захар… — прошептала она, но рука, поднятая, чтобы оттолкнуть его широкую грудь, лишь бессильно легла на его твердое, горячее плечо.

Громов не стал ждать уговоров.

Его вторая рука легла ей на затылок, пальцы запутались в тяжелой русой косе, и он накрыл ее губы жестким, голодным поцелуем.

Это было похоже на обвал: тяжело, требовательно, без права на отступление. Захар целовал ее так, словно давно запрещал себе даже думать об этой девчонке с медовым запахом, а теперь плотину прорвало. Его губы, обветренные и горячие, сминали ее мягкий рот, заставляя раскрыться, а язык властно исследовал девичью сладость.

Глаша вскрикнула в его поцелуй, но крик утонул в рокоте его тяжелого дыхания. Боль в подвернутой ноге отступила на второй план, вытесненная густым, пьянящим жаром, разлившимся по всему телу. Она сама не заметила, как ее пальцы судорожно сжали жесткую ткань его майки, притягивая мужчину к себе.

Захар зарычал низко, по-звериному, подхватил ее под бедра и легко поднял с лавки, пересаживая на высокий деревянный стол у окна.

Разбитая грозой природа за стеклом отступала: здесь, в бревенчатом полумраке, начиналась их собственная буря, которую уже не мог остановить ни один засов.

К полудню следующего дня яростный ручей в Чертовом овраге наконец усмирил свой бег. Вода спала, обнажив развороченные глинистые берега и поваленные стволы. Захар еще на рассвете ушел вниз: из избы доносился мерный, гулкий стук топора — он в одиночку накатывал свежие сосновые бревна, наводя временную гать.

Когда скрипнула входная дверь, Глаша сидела на застеленной кровати, натягивая высохшие чуни. Нога в тугой повязке уже почти не ныла, но в груди все переворачивалось от воспоминаний о прошедших сутках. О его руках, горячих и тяжелых, о хриплом шёпоте и той дикой, не знающей пощады нежности, с которой хозяин заимки прижимал ее к себе.

Захар вошел, неся запах речной сырости и свежей сосновой смолы. Окинул ее долгим, потемневшим взглядом, задержавшись на румянце, мгновенно залившем ее щеки.

— Настил готов, — глухо сказал он, утирая мокрый лоб рукавом. — Дорога подсохла. Пора, Глаша. Твой старик, поди, всю округу на уши поднял.

Глаша опустила глаза, теребя край холщовой сумы с сушеными травами. Сердце предательски сжалось: возвращаться в село после всего, что между ними произошло, казалось шагом в холодную пропасть.

— Спасибо, Захар Демьянович.

Он подошел вплотную, взял ее под локоть — бережно, но властно — и помог подняться.

— До околицы довезу на вездеходе. В само село не сунусь, незачем шум поднимать раньше времени. А языки если кто распустит — скажи мне. Слышишь?

Глаша лишь кивнула.

Грохот тяжелого мотора затих у березовой рощи на дальнем краю Медового. Дальше Глаша пошла сама, слегка припадая на перевязанную ногу. Солнце уже припекало, пахло пылью и полынью, вдали лениво брехали деревенские псы.

Но тишина была обманчивой.

Стоило ей выйти на главную улицу к общественному колодцу, как воздух вокруг будто остекленел. Бабы, набиравшие воду в ведра, замерли. Звякнуло о сруб брошенное ведро. Шушуканье, ядовитое и быстрое, прокатилось от плетня к плетню:

— Глядите-ка… Вернулась пропажа!

— Две ночи в лесу не было! В одном сарафане к Медведю на лесопилку прибилась, бесстыдница!

— А мы-то думали, утопла! А она вон — румяная, сытая, и подол помят!

Глаша стиснула зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Спину жгло десятками недобрых взглядов. Она прибавила шагу, мечтая поскорее скрыться за калиткой отцовского двора, но дорогу перегородила широкая тень.

У колодезного журавля стоял Федор Копылов — местный тракторист, кривоватый, плечистый верзила с масляным взглядом и дурной славой первого драчуна на селе. От него за версту разило вчерашней брагой и соляркой.

— Куда торопишься, пасечница? — Федор осклабился, выставляя вперед локоть и загораживая тропу. — Люди тебя по канавам искали, а ты, значит, у Громова в берлоге бока грела?

— Отойди, Федор, — твердо сказала Глаша, глядя ему в переносицу. — Не твое дело.

— Ишь, заговорила как! Гордая стала? — парень хмыкнул, шагнул ближе и без зазрения совести мазнул тяжелым взглядом по ее пышной груди и крутым бедрам. Бабы у колодца захихикали, подначивая. — Громову, значит, можно твои медовые бока щупать, а своим ребятам — рылом не вышли? После Медведя ты все равно порченая, Глашка. Ни один путный мужик замуж не возьмет. Так что не ломайся, айда вечером за клуб, потолкуем…

Он протянул заскорузлую руку, намереваясь ухватить ее за плечо, но Глаша с силой отмахнулась сумкой с травами, хлестнув его по груди:

— Руки убери, пес! Не дорос еще до меня дотрагиваться!

Федор отшатнулся, опешив, а потом его лицо налилось дурной багровой краской. Глаза сузились:

— Ах ты дрянь сдобная… Да я тебя прямо здесь на место поставлю!

Он снова шагнул вперед, сжимая кулаки, но закончить не успел.

Из-за поворота улицы раздался низкий, тяжелый рев мотора, от которого задрожали стекла в ближайших избах. На деревенскую дорогу, вздымая сухую пыль, на полной скорости вылетел темно-зеленый вездеход Громова.

Тяжелые колеса вездехода затормозили в паре саженей от колодца, взметнув сухую желтую пыль. Глухой рокот мотора оборвался, оставив улицу в ошеломленной, гулкой тишине.

Бабы у колодца разом прикусили языки, испуганно пятясь к плетням. Федор замер с полуподнятой рукой, но спесь с его багрового лица еще не сошла — подогретый хмелем, он лишь насупился, расставив ноги для устойчивости.

Дверь машины распахнулась.

Захар ступил на землю тяжело, не торопясь. Он не надевал ватника — остался в плотной темной рубахе с закатанными рукавами, на которых бугрились жилы. Лицо Громова казалось высеченным из серого речного камня: ни гнева, ни суеты, лишь ледяная, неотвратимая тяжесть в темных глазах, от которой мороз продирал по коже даже в полуденный зной.