Вещь оказалась огромной: грубое сукно доходило ей почти до колен, а плечевые швы свисали до локтей. Зато ткань была сухой и хранила слабый запах сушеной мяты и древесного дыма. Закатав широкие рукава в несколько оборотов, Глаша собрала мокрые вещи и нерешительно отодвинула занавесь.

Захар уже стоял у печи. Он успел надеть темную рабочую майку, но плечи и мускулистые руки с белесыми полосами шрамов оставались открытыми. В руках он держал тяжелую чугунную сковороду с жареной картошкой.

Услышав шаги, он обернулся.

Его взгляд снова мазнул по ней — от босых ступней вверх, по подолу рубахи, не скрывавшему округлых коленей, к вырезу, где сквозь плотное сукно все равно угадывались очертания высокой груди. Желваки на его челюсти снова напряглись, но тон остался спокойным:

— Вешай на шесток, там быстрее высохнет. Садись за стол.

— Я не голодна, — соврала Глаша, аккуратно расправляя сарафан на деревянных жердях у печного бока.

— Голодна, — отрезал Громов, ставя сковороду на деревянную подставку посреди стола и кладя рядом две деревянные ложки и краюху ржаного хлеба. — В лесу с полудня бродишь. Ешь.

Глаша спорить не стала. Усталость и холод брали свое. Она подошла к столу и села на край широкой лавки, стараясь держаться как можно дальше от хозяина дома.

Захар сел напротив. Он ел молча, сосредоточенно, орудуя ложкой размеренно, как привык за годы службы. Глаша заставила себя сделать несколько ложек: горячая картошка с луком вернула тепло в замерзшее тело.

— Мост быстро починят? — спросила она, нарушая тяжелую тишину, в которой слышался только треск поленьев и глухие удары капель по крыше.

— Дня два, — не поднимая глаз, ответил Захар. — Ручей сойдет к завтрашнему вечеру. Потом мужиков кликну, бревна накатим. Раньше четверга на тот берег не попадешь.

— Два дня? — Глаша отложила ложку, похолодев. — Да в селе же бог знает что подумают! Мать с отцом места себе не найдут!

Захар медленно поднял взгляд. Его темные глаза смотрели в упор, без тени насмешки или сочувствия:

— Завтра утром, как гроза стихнет, подойду к обрыву, крикну за реку кому-нибудь из ваших, скажу, что ты здесь. До тех пор сиди тихо.

— А если скажут, что…

— Пусть говорят, — оборвал он жестко. — Чесать языки у колодца — бабье дело. Ты жива, сухая, сытая. Остальное не имеет значения.

Он отодвинул опустевшую сковороду, поднялся во весь рост и подошел к окну. За стеклом хлестал ливень, изредка озаряемый бледными вспышками далеких молний.

— Спать будешь на кровати, — бросил он через плечо. — Я на лавке у печи лягу.

— Захар Демьянович, — тихо позвала Глаша, глядя на его широкую спину.

Он обернулся:

— Чего еще?

— Вы… почему в Медовое вернулись? Люди говорят, в городе у вас служба хорошая была.

Громов посмотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. Морщина между его густых бровей обозначилась резче.

— Много в Медовом говорят. Иди спать, Глафира. Рассвет рано.

Глаша проснулась от тишины. Барабанная дробь по крыше стихла, уступив место монотонному шуму капели со стрехи. Сквозь щели в плотных ставнях пробивались тонкие серые полосы утреннего света.

Печь за ночь остыла, но в избе держалось сухое тепло. Девушка осторожно поднялась с широкой кровати, стараясь не скрипеть досками. Ее собственный сарафан на шестке уже просох, хотя ткань затвердела от жара. Быстро сменив просторную мужскую рубаху на свою привычную одежду, Глаша заплела растрепавшуюся косу и на цыпочках выглянула из-за занавеси.

Широкая лавка у печи пустовала. Тяжелого ватника, который висел у входа, тоже не было на месте. Засов на входной двери был сдвинут.

Глаша тихо толкнула тяжелую створку и вышла на крыльцо. Лес вокруг дышал сыростью, хвоей и прелой землей. На дворе никого не было, лишь под навесом капало с металлических деталей разобранного станка.

Мысль пришла мгновенно: если Захар ушел проверять переправу, значит, ручей мог немного успокоиться. Дожидаться, пока хозяин заимки вернется и станет решать ее судьбу, Глаша не хотела. Пересуды в деревне могли испортить жизнь на годы вперед, а оправдания перед кумушками редко брались в расчет.

Она спустилась по скользким ступеням и побежала по размытой тропе вниз, в сторону Чертова оврага.

Спуск оказался коварным. Глина, перемешанная с прошлогодней хвоей, разъезжалась под подошвами чуней. На середине крутого склона нога Глаши соскользнула на скрытом под грязью мокром корне. Раздался глухой хруст, острая боль пронзила правую лодыжку, и девушка с коротким вскриком осела на влажную землю, чудом не скатившись в заваленный буреломом овраг.

— Ай… — Глаша зажмурилась, переведя дух.

Попытка встать на ногу вызвала новую волну пульсирующей боли. Опереться на ступню было невозможно: сустав моментально отозвался резким прострелом. Ручей внизу по-прежнему ревел мутным, непроходимым потоком, разбиваясь о снесенные бревна.

Хруст тяжелых шагов сверху раздался прежде, чем она успела сообразить, как выбираться.

Сквозь влажные ветви орешника появился Захар. В руке он держал топор с длинным топорищем, на плечах темнела мокрая безрукавка. Увидев сидящую на земле девушку, он остановился, окинул ее взглядом и тяжело выдохнул сквозь зубы.

— Сказал же: сидеть на месте.

Он спустился к ней в два широких шага, воткнул топор в ближайший пень и опустился на одно колено прямо в мокрую траву.

— Сама дойду, — упрямо пробормотала Глаша, пытаясь отстраниться и скрыть выступающие на глазах слезы.

— Вижу, как дойдешь, — сухо оборвал Громов.

Его пальцы, широкие и мозолистые, уверенно перехватили край ее подола, приподнимая его ровно настолько, чтобы осмотреть ногу. Кожа на лодыжке уже начала припухать. Захар осторожно, но крепко сжал сустав, проверяя подвижность. Глаша вздрогнула от резкого приступа боли и зажмурилась.

— Кость цела. Подвернула сильно, связки потянула, — констатировал он, отпуская ткань. — Еще бы шаг вправо — в овраг улетела бы на коряги.

— Я в деревню хотела…

— Нет там переправы. Вода спадет только к ночи, если дождь снова не зарядит.

Захар поднялся, легко подхватил топор, сунул его за пояс, а затем наклонился и, не спрашивая разрешения, подхватил Глашу на руки.

— Захар Демьянович, пустите, тяжело же! — вскрикнула она, инстинктивно ухватившись за его плечи, чтобы не упасть.

— Не тяжелее мешка с зерном, — бросил он, даже не сбив дыхания, и ровным, размеренным шагом пошел вверх по скользкому склону.

Его руки держали крепко, как железные обручи. Глаша замерла, стараясь не шевелиться, чувствуя жесткую ткань его безрукавки и мерный ритм тяжелых шагов. Подъем занял не больше пары минут, но для нее это время показалось бесконечным.

Вернувшись на заимку, Захар внес ее в избу и опустил на широкую лавку у печи.

— Сиди смирно, — приказал он, снимая с полки жестяную банку с темной мазью и моток серого холста. — Сейчас перевяжу. А о побегах забудь, пока на обе ноги вставать не начнешь.

Захар опустился на колени перед лавкой. Открыв жестяную банку, он зачерпнул густую темную мазь, резко пахнущую дегтем, живицей и горькой полынью.

— Потерпи, печь будет, — предупредил он низким голосом.

Его пальцы, широкие, загрубевшие от работы с топором и железом, легли на поврежденную лодыжку. Прикосновение было неожиданно точным и выверенным: он растирал ноющую связку сильными, ровными движениями, пока кожа под его ладонью не начала гореть сухим, тягучим жаром. Глаша прикусила губу, вцепившись пальцами в край лавки.

— Откуда мазь такая? — сдавленно спросила она, чтобы заглушить пульсирующую боль и странное, тяжелое смущение, от которого горели щеки.

— Старик один в полку учил, — не поднимая головы, ответил Захар. Он размотал полосу плотного льняного бинта и начал туго пеленать сустав фиксируя его крест-накрест. — Растяжения за два дня снимает, если дурью не маяться и не бегать по оврагам.