«Эм, ты вообще понимаешь, что этот парень увидел объявление в «Упущенных связях» только потому, что сам сидит в «Упущенных связях»? Подумай об этом. Насколько это печально. То есть, если вдуматься, это довольно жалко, и кроме того… смайлик?»

— Эй-эй! Можете наконец меня обслужить?

Отлично. Именно то, что мне сейчас нужно. Покупатель.

— Извините за ожидание, сэр.

Он бросает на прилавок Клайва Касслера. Я говорю, что это хорошая книга. Он фыркает.

— В моё время мы твердо стояли на земле и смело смотрели на мир, а вы, дети… Попомните мои слова. Эти компьютеры вас погубят.

Я смеюсь, как полный неудачник, идиот, который ставит смайлики.

— Хорошего дня.

— Это невозможно, — бормочет он. — Все хорошие дни остались позади.

Как только дверь закрывается, я проверяю свой Hotmail, но там холодно. Ледяной холод.

Мой Портной дёргается. Я смотрю на дверь. Почему ты просто не вернулась? Конечно, ты рискнула, но тебе удалось сохранить, блядь, достоинство. Ты осталась анонимной. А я? Я кончил слишком рано. Потерял и приватность, и достоинство. Ты преследовала меня самым красивым, самым смелым способом, а я превратил это в шутку. Смайлик. Смайлик.

— Джо!

— Иду!

Ах да. Это ещё одна проблема связанная с «нами», если поверить, что «мы» уже существуем. Мистер Муни — это всё, что у меня есть, а он тебя возненавидел: ты не купила книгу и оставила свет в туалете. И как это вообще должно сработать? Как нам влюбиться друг в друга, если вы друг друга ненавидите?

Я стучу в дверь кабинета, он говорит, что дверь открыта, и я готовлюсь к удару. Меня убивают его двойные стандарты. Лицемерие. Этот человек любит книги. Этот человек курит сигары… в книжном магазине. Он ухмыляется.

— Что у тебя с лицом, Джозеф?

— Ничего.

— Что мы обсуждали насчет лжи, Джозеф?

— Извините, — говорю я. — Просто салат был невкусный.

Он кивает и вздыхает. Он ненавидит салаты. Это была хорошая ложь. Я учусь. Пусть ворчит про то, как злодеи-мясоеды жрут листья. Но не слишком долго. Чем больше он ноет о том, что культура салатов — это закат цивилизации, тем сильнее я хочу встретиться с тобой. Теперь я понимаю. Если я хотя бы не попробую завести девушку, то закончу как Муни — буду смотреть записи с камер наблюдения и мечтать, чтобы меня ограбили, потому что злость мне нравится больше, чем грусть.

Я снова хватаюсь за живот и морщусь. Он закатывает глаза.

— Не будь тряпкой, Джозеф.

— Извините.

«Тряпка» — это противоположность воодушевляющей речи. Готов поспорить, я тебе больше не нравлюсь, и я хочу отозвать своё жалкое сообщение и раскалёнными прутьями выжечь глаза этому чертовому смайлику — ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК? — и я всё испортил, да? Мистер Муни во многом прав. Может, я и правда тряпка.

— В любом случае, — говорит он. — Я проверил наш склад и перечень продаж.

— Окей.

— Ты опять мне соврал.

Я соврал.

— Нет.

— Это уже третий раз, а ещё даже нет шести вечера.

Я опускаю голову. Прошло около четырёх месяцев с тех пор, как я облажался и позволил девушке уйти отсюда с редким подписанным экземпляром «Над пропастью во ржи». Он запер меня в клетке. Я клялся, что усвоил урок. Не лги. Не будь наивным. Не позволяй женщинам уходить безнаказанными.

— Джозеф, — говорит он. — У нас в магазине шесть «Случаев». Значит, в декабре мы ни одной не продали, что неудивительно: у людей нет вкуса, особенно у молодых женщин в плащах и армейских ботинках.

Это злой рок. Чёрная магия. ПОЧЕМУ Я, БЛЯДЬ, НЕ КУПИЛ НИ ОДИН «СЛУЧАЙ»?

— Верно, — говорю я. — Но она казалась милой, и иногда…

— Джозеф.

Он берёт ключи — ключи от подвала, от клетки. Я не хочу туда идти, не на его условиях. Я хочу, блядь, жить.

— Вы правы, — говорю я. — Она была сукой.

Мы не успели сойтись, а я уже тебя предал. Ты бы меня невзлюбила, если бы увидела сейчас. И, может, на каком-то подсознательном уровне ты почуяла это и потому не вернулась, даже если поначалу хотела думать обо мне только в положительном ключе. Может, ты уже сомневаешься. Ты, наверное, сейчас на работе — ты выглядела старше, в том смысле, что у тебя, скорее всего, есть чековая книжка и пенсионнный накопительный счет, — и готов поспорить, ты прочитала моё письмо и поняла, что я не герой. Я просто тупой пацан. Тряпка-на-побегушках, который спит на удлинённой односпальной кровати в картонной, блядь, коробке, которую нельзя даже назвать комнатой. Там нет окна, и если подумать, это просто ещё одна клетка, потому что тупые придурки сидят рядом на диване, уставившись в здоровенный телевизор. Я симпатичный, но недостаточно. Я кончаю слишком быстро и отвечаю слишком быстро — мне следовало заставить тебя томиться в ожидании, — и мистер Муни щёлкает пальцами.

— Очнись.

— Извините.

И тут же все мои недостатки обрушиваются на меня скопом. Я слишком часто извиняюсь. Слишком много читаю. Слишком много думаю. Я слишком много чего делаю. Я не «Слишком Много» Дэйва Мэтьюса, который бесит только некоторых людей. Я бешу всех. Меня никто не любит. Ни родители, ни мистер Муни, ни та единственная девушка, случайно обратившая на меня внимание. Даже тупые придурки меня не любят. Они не зовут меня смотреть футбол, и с какой стати им это делать? Я живу в комнате, которая даже комнатой не является. Нет шкафа. Нет замка на моей «двери». Просто тело в самодельной коробке, которое помогает им, блядь, покрывать аренду.

— Не извиняйся, Джозеф. Будь умнее.

— Хорошо.

— Что у тебя было с той девчонкой? И я хочу услышать правду, Джозеф.

— Она флиртовала, потому что хотела воспользоваться туалетом.

— Ага.

— Она улыбалась мне не потому, что я ей понравился. Она меня использовала.

— Да.

 Я мечтаю, чтобы у меня в кармане был портативный компьютер — ты ответила? — и чтобы босс отстал со всей этой хёрней, и если ты ответила — ответила же? — и сидишь сейчас, ждёшь нового сообщения, то, наверное, уже начинаешь нервничать, сомневаться, думать, что, может, проще будет всё забыть и в следующий раз, когда припрёт, пописать где-нибудь в другом месте.

— Скажи это, Джозеф. Договаривай.

— Она меня использовала, потому что знала, что может меня использовать.

— И почему же?

— Потому что я позволяю женщинам верховодить.

— И почему позволяешь?

— Потому что мама верховодила в нашем доме.

Он закуривает отсыревшую сигару.

— Запомни, Джозеф. Лучшие книги те, что даются с трудом. Они заставляют напрягать глаза, мозги. Они бросают тебе вызов, парень. Тебе ещё очень многое нужно прочитать, прежде чем ты вообще посмеешь сунуться в дырку какой-нибудь суки в плаще.

Едва успев выйти за дверь, я складываюсь пополам, словно ноющий младенец, которому даже собственная мать не смогла угодить. Я слишком много плакал, когда был младенцем, и Муни прав. Я слабый. Я возбуждаюсь, стоит какой-либо девушке на меня взглянуть. Я чуть ли не кончаю в штаны. Я паршивая овца. Отчаявшийся. Не могу поверить, что упустил шанс познакомиться с тобой. Хотел бы я достать блокнот Молескин и перьевую ручку, попытаться соответствовать тебе, встретить тебя, стать тобой. У меня нет ни единого шанса увидеть тебя снова, и, может, это нормально. Вот что бывает, когда теряешь надежду. Принимаешь поражение. Я ничего не чувствую, когда касаюсь компьютера, когда он оживает. А потом открываю я Hotmail и…Это ты. Будто почувствовала, что я уже готов сдаться.

Привет. Это я, Вэйл. Увидимся в кино, Джо.

4

Я пришёл первым — я же мужчина — и выгляжу как бойфренд, как Ромео в чёрных джинсах . Я побрился. Съел банан. Потренировался вести ничего не значащие беседы перед зеркалом и прошёл пешком весь путь сюда из Стай-Тауна. Там, снаружи, целый мир. Миллиарды и триллионы людей, а ты — не « девушки, девушки, девушки ». Ты всего лишь одна девушка. Я не рискую жизнью, но ноги дрожат не переставая. Это хорошо. Я в порядке. Я купил билеты. Они немного скользкие — я потею, — но первое свидание — это полный пиздец для мозга, и держу пари, ты тоже потеешь, гадая, приду ли я, возжелаю ли тебя, когда увижу. Мне нужно дышать. Быть крутым. Не говорить « скользкие ». Но это одна из тех тем, которые я приготовил для нас, потому что всегда именно хладнокровные скользкие змеи в этом мире так охуенно умеют быть расслабленными. Крутыми.