— Хорошо, с этим уже можно считать затраты, — согласился Левон. — Узнаю, сколько будут стоить образец и маленькая партия, и когда смогут сделать. Только без твоего одобрения заказывать пока не буду.

— Согласен, — поддержал я. — Сначала сыграем с новыми ролями, поправим, что понадобится, и сядем с твоим расчетом: сколько денег нужно, кто что вложит, чьи материалы и как будем делить прибыль. Запишем договоренность, потом закажем образец.

— Значит, набор ко дню рождения пока обещать не буду? — переспросил Левон.

— Скажи, что подготовим и пригласим попробовать, — ответил я. — Пусть сначала сам захочет купить то, что у нас получится.

Попрощавшись с Левоном, я убрал трубку и довольно улыбнулся. Пока я репетировал в клубе, он уже провел две партии и нашел человека, которому хотелось такую же игру. Подвижный молодой человек. Хорошо, что мы так встретились. Теперь надо было довести набор до ума, чтобы покупатели смогли играть без нашей помощи.

Вернувшись в комнату, я достал свою копию памятки ведущего, дописал порядок повторного голосования и отправил Левону сообщение с готовой строкой.

Подумал, не заняться ли ужином, но Кан еще не вернулся из читального зала. Придет, что-то приготовим.

И тут позвонил отец. Я ответил, но связь в комнате почему-то прервалась, так что пришлось снова выйти в коридор, к моему любимому окну за лестницей.

— Теперь слышу, пап, — сказал я. — У вас все нормально?

— Да, все в порядке, — успокоил отец. — Ты просил узнать про тот случай на море, вот я и звоню. — Он помолчал, и я услышал, как на том конце шуршит бумага. — Мы с матерью все больничные документы перебрали. Выписка, рецепты. И нашли еще кое-что, Ром… — Он запнулся.

Голос его прозвучал напряженно, и я спросил:

— Что?

— Да записку твою. Я про нее и забыл совсем, а вот мать… Она ее как увидела, так сразу за сердце схватилась. И села.

— Какую записку, пап? — удивился я и тоже почувствовал желание присесть. Судя по голосу отца, там было что-то важное.

— Да твою же. Тут такое дело, Ром… После больницы ты дня три как дома был, и вот как-то вечером не разговаривал. Совсем. Мать спросила, ты промолчал. Я спросил, а ты взял листок и что-то написал. Я, грешным делом, подумал, что ты обиделся на что-то, а ты протянул мне бумажку.

Я почувствовал, как тяжело и гулко забилось сердце. «Молчал». Выглядело это как… как оплата системе. Но кто мог платить в этом теле тогда, когда Ромки в нем уже не было, а я еще не «вселился»?

— Прочитай, что там написано, — попросил я, стараясь не торопить отца.

— Сейчас, — отозвался он и прочитал: — «Не могу говорить. К утру пройдет. Не волнуйтесь»…

— В общем, мать тогда так перепугалась, что хотела утром врача вызывать, — сказал отец, и я услышал, как мать, стоявшая рядом с ним, ойкнула. — Но ты утром встал и заговорил как ни в чем не бывало. Мы тогда и решили, что ты переволновался, мало ли. Не стали в общем лезть, сынок. Ну и как-то из головы вылетело.

Получается, записку написал некто, кто жил в этом теле до меня. Судя по записке, он рассчитывал к утру снова заговорить и постарался успокоить родителей. Да, я и сам расплачивался с системой вкусом, цветом и заиканием, и тоже на срок. Очень похоже. Но пока что рано считать это доказанным.

— Пап, а это точно в первые дни после больницы было? — осторожно уточнил я. — Не позже?

— В первые, — уверенно ответил отец. — Ты еще на улицу не выходил. А число не скажу, не помню. Хочешь, по выписке сверю, когда тебя домой привезли, а от него и тот вечер прикину.

— Сверь, пожалуйста, — попросил я. — И записку пришлите мне по почте. Надо кое-что проверить.

— Ладно, пришлем, — ответил он, после чего сказал более теплым тоном: — Я тут, кстати, Ром, еще кое-что вспомнил, пока бумаги перебирали. Помнишь ту мою перчатку?

— Какую перчатку?

— Да рабочую, брезентовую. Я ее тогда выбросить хотел, на большом пальце по шву разошлась. А ты ее взял и зашил. Аккуратно так, стежок к стежку, я еще удивился. В те же дни было. Я, помню, обрадовался: ожил парень, раз к делу потянулся. Все лето потом в ней работал, а сейчас вот достал из ящика, пока тебе звонил. Хорошая перчатка, еще послужит. И вот что удивительно, Ромка: ты же иголку в руки сроду не брал! А тут взял и прям сразу хорошо так зашил.

Рассказывал он с удовольствием, и у меня защипало в носу. Для него это была история про сына, который после беды вернулся к жизни и помог отцу. Он хвалил его и думал, что хвалит меня. Но говорил он не про меня и не про Ромку, которого в этом теле тогда уже не было. Хвалил он какого-то другого временного «жильца». Кто он и что ему понадобилось в нашем доме, мне теперь хотелось узнать вдвое сильнее. Жаль, что по одной перчатке таких подробностей не выяснить, но это тоже часть пазла, и очень важная. Может, даже важнее, чем записка.

— Пап, а можешь прислать и перчатку тоже, — попросил я. — Вместе с запиской.

— Зачем? — удивился отец. — У вас же там в Москве какие хочешь перчатки продаются. Или тебе именно эта нужна? Ром… — Помявшись, он спросил: — С головой-то у тебя как? Что ты так в это вцепился? Новых провалов памяти не было?

— Нет, пап, не было, — спокойно ответил я. — Мне просто важно вспомнить, что именно тогда было. Спасибо тебе, кстати, что вспомнил, это для меня очень важно. И маме спасибо передай от меня, за то что бумаги сохранила.

— Да она все хранит, ты же знаешь, — посмеялся отец. — Ладно, мать тоже поговорить хочет. Сейчас ей трубку передам.

Мать горячо и сбивчиво затараторила, спрашивая про все подряд: про эстафету, про учебу и про то, не продуло ли меня… Отвечал я подробно и терпеливо, компенсируя ей беспокойство за сына из-за странного интереса к той неделе в начале лета. А мне вдруг захотелось домой, к ним, причем сильнее, чем куда бы то ни было. И именно поэтому тянуть с главным вопросом было нельзя: за их стол больше никто вместо меня садиться не должен. И, по факту, не являясь их сыном, в душе я уже чувствовал родство с тем Ромкой, который когда-то их любил. И сейчас я любил их за него.

Выяснить, что произошло за ту неделю, сегодня уже не получится. Придется дождаться копии записки и даты выписки из больницы. А вот побеседовать с системой о своем теле я мог прямо сейчас. Надо было закрепить его за собой так, чтобы вопрос о подмене больше не возникал, если такое вообще, конечно, возможно. Но то, что система готова идти на уступки и торговаться, я уже понял. Думаю, именно в этот момент я окончательно смирился с ее наличием и решил использовать это на полную катушку, раз уж деться от нее некуда.

Попрощавшись с родителями, я сунул трубку в карман и вернулся в комнату.

Кантемир по-прежнему где-то шлялся. Я сел на кровать, посмотрел на гитару у стены, решив побренчать, для того чтобы привести мысли в порядок, но потом подумал, что просто оттягиваю неизбежное, и обратился к системе:

«Временно ли мое пребывание в этом теле? Если да, каков срок?»

Перенос, состоявшийся 07.06.2003, постоянный. Срок пребывания не установлен.

Передача управления по отклоненному предложению не разрешена и не выполнялась.

Уже хорошо. Вот только мой отказ отдать временно тело в управление другому касался конкретно того предложения. Сама возможность отобрать, хоть и временно, мое тело осталась, и ничто не мешало системе предложить мне то же самое снова, с другой ценой и в другой день. Причем, сделав штраф за отказ таким болезненным, что проще будет согласиться.

Нет, так не годится. Мне нужно не временное решение, а постоянная гарантия того, что этим телом буду пользоваться только я. Оформив мысли, я заявил:

«Мне нужно, чтобы закрылась возможность любых передач, замен, извлечений. Навсегда. Даже если я потом сам соглашусь под давлением или за выгоду».