Quis est homo?
Кое-что из старой церковной музыки замечательно. Меркаданте: семь последних слов. Двенадцатая месса Моцарта: там есть такая gloria[30]. В старину папы здорово понимали в музыке, в искусстве, в статуях, в разных картинах. Или, например, Палестрина. Хорошее было для них время. И для здоровья пенье полезно, точное расписанье, потом варили ликеры. Бенедиктин. Зеленый шартрез. И кастраты были у них в хоре, это уж, пожалуй, чуточку слишком. Что это за голос? Забавно, должно быть, слушать, после их собственного глубокого баса. Знатоки. Вероятно, потом уже ничего не чувствовали. Вроде успокоительного средства. Никаких переживаний. Жиреют, верно? Обжоры, огромные, ноги длинные. Кто знает? Кастрат.
Он видел, как священник нагнулся и поцеловал алтарь. Потом поглядел по сторонам и благословил народ. Все перекрестились и встали. М-р Блум осмотрелся и тоже встал, глядя поверх поднявшихся шляп. Когда будут читать Евангелие, конечно, тоже придется стоять. Потом все опять опустились на колени, а он спокойно уселся на скамью. Священник вышел из алтаря, держа перед собой ту штуку, и стал переговариваться с причетником по-латыни. Потом священник встал на колени и начал читать по карточке:
– Господи, наше прибежище и наша сила…
М-р Блум подался вперед, чтобы расслышать слова. По-английски. Бросают им кость. Я смутно припоминаю. Сколько времени ты уже не был в церкви? Глория и Беспорочная Дева. Иосиф, ее супруг. Петр и Павел. Гораздо интересней, когда понимаешь, о чем идет речь. Блестящая организация, это факт, работает, как часы. Исповедь. Каждому хочется. Тогда я расскажу вам всё. Покаянье. Накажите меня, пожалуйста. В их руках сильное орудие. Сильней, чем у врача или стряпчего. Женщины прямо до смерти. И я шушушушушу. А ты шашашашаша? А почему ты?.. Смотрит на свое кольцо, ищет оправданья. Галерея шепотов, стены имеют уши. Супруг узнает к крайнему своему удивлению. Господь Бог пошутил. Потом она выходит. Раскаянье до мозга костей. Сладостный стыд. Молитва у алтаря. Радуйся, дева и Святая Дева. Цветы, ладан, оплывающие свечи. Прячет румянец. Армия спасения – грубая имитация. Раскаявшаяся проститутка сейчас произнесет речь. Как я пришла к Господу. Неглупые люди сидят в Риме: режиссируют весь этот спектакль. И деньги немалые загребают. И завещания: ныне здравствующему папе в полное его распоряжение. Чтобы служили обедни за упокой моей души при открытых дверях. Монастыри мужские и женские. Священник выступит свидетелем по делу о завещании. Его ничем не собьешь. У него на всё есть ответ. Свобода и возвышение нашей святой матери-церкви. Церковные ученые: здорово они разработали это свое богословие.
Священник молился:
– Святой Михаил-архангел, защити нас в бедственный час. Будь нам защитником от зла и дьявольских козней (мы смиренно молим Господа, да оградит он нас от них): и ты, князь небесного воинства, низринь через могущество Господне сатану в ад и вместе с ним всех злых духов, что бродят по миру и ищут погибели человеческих душ.
Священник и причетник встали и ушли. Кончилось. Женщины остались. Благодарственная молитва.
Лучше потихоньку уйти. Брат Давайсюда. Как раз подойдет с тарелкой. Внесите вашу пасхальную лепту.
Он встал. Вот тебе раз! Неужели две пуговицы на жилете были всё время расстегнуты? Женщине смешно. Злятся, если ты не. Почему вы мне раньше не сказали? Никогда не скажет. А мы. Простите, барышня, на вас (пфф!) маленькая (пфф!) пушинка. Или юбка у нее сзади расстегнулась. Видно что-то белое. Луна выглянула[31]. Все-таки больше нравится, когда беспорядок в туалете. Хорошо, что не ниже. Он пошел, незаметно застегиваясь, по проходу и вышел через главную дверь на свет. Он секунду постоял, ослепленный, у холодной черной мраморной чаши, пока двое верующих впереди и позади него небрежно окунали руки в святую воду на донышке. Трамваи: фургон красильни Прескотта: вдова в трауре. Я заметил, потому что сам в трауре. Он надел шляпу. Который час? Четверть. Времени хватит. Пойду сейчас и закажу туалетную воду. Где это? Ах да, в тот раз. У Свени на площади Линкольна. Аптекари редко переезжают. Слишком трудно перетаскивать эти их зеленые и золотые светящиеся шары. Хамилтон Лонг, осн. в год всемирного потопа. Неподалеку от гугенотского кладбища. Надо как-нибудь сходить туда.
Он пошел вдоль Вестлэнд-роуд по направлению к югу. А рецепт остался в других брюках. Фу, и ключ от парадной я тоже забыл. Утомительная штука эти похороны. Да, но он, бедняжка, тут ни при чем. Когда же это я ее в последний раз заказывал? Подожди-ка. Помню, я еще менял соверен. Значит, не то первого числа, не то второго. Ах да, он же сам может проверить по книге заказов.
Аптекарь переворачивал страницу за страницей. Весь песочный, весь точно пропах чем-то сушеным. Сморщенный череп. И старый. Ищет философский камень. Алхимики. От лекарств сначала возбуждаешься, потом старишься. Потом летаргия. Почему? Реакция. Целая жизнь за одну ночь. Медленно меняется характер. Весь день среди трав, мазей, дезинфицирующих средств. Все эти алебастровые горшочки. Ступка и пестик. Aq. Dist. Fol. Laur. Te virid. Самый запах уже почти излечивает, как когда звонишь к зубному врачу. Доктор Трах. Себя бы самого полечил. Электуарий или эмульсия. Первый, кто сорвал травку, чтобы вылечиться ею, был дьявольски смелый человек. Лекарственные травы. Надо быть осторожным. Тут достаточно специй, чтобы захлороформировать человека. Доказательство: синяя лакмусовая бумажка становится красной. Хлороформ. Слишком сильная доза <..>. Усыпительные средства. Любовные напитки. Парегорик, маковый настой, усиливает кашель. Закупоривает поры, оседает на слизистой оболочке. Яды – единственное лекарство. Вылечивает то, от чего ты меньше всего ожидаешь исцеления. Это природа ловко устроила.
– Примерно недели две тому назад, сэр?
– Да, – сказал м-р Блум.
Он стоял у прилавка, вдыхая острый запах лекарств, пыльный, сухой запах губок и мочалок. Сколько времени уходит на рассказы о своих недомоганиях и болях.
– Миндальное масло и бензойная тинктура, – сказал м-р Блум, – и потом померанцевый цвет…
Конечно, от этого у нее и кожа такая мягкая и белая, точно воск.
– И еще белый воск, – сказал он.
Подчеркивает, что у нее темные глаза. Смотрела на меня, натянув одеяло на нос, по-испански, нюхая собственный запах, когда я вставлял запонки в манжеты. Часто домашние рецепты – самые лучшие: земляника от зубной боли: крапива и дождевая вода: говорят, овсяная мука в сыворотке от масла. Питанье для кожи. Один из сыновей старой королевы, герцог Олбэни, что ли, имел только одну кожу. Леопольд, да[32]. А у нас их три. Бородавки, мозоли и прыщи портят ее. А тебе тоже нужны духи. Какими духами душится твоя? Peau d'Espagne. Этот померанцевый цвет. Химически чистое мыло. Вода такая свежая. Замечательный запах бывает у мыла. Еще есть время сходить в баню за углом. Горячая. По-турецки. Массаж. Грязь набивается катышками в пупок. Еще приятней, когда этим занимается хорошенькая девица. Я думаю, я. Да, я. Не прочь в ванне. Странное желанье я. Вода к воде. Приятное с полезным. Жаль, не хватит времени на массаж. Потом весь день чувствуешь себя свежим. Похороны – мрачноватое занятие.
– Да, сэр, – сказал аптекарь. – Стоило два и девять. Вы бутылочку захватили?
– Нет, – сказал м-р Блум. – Приготовьте, пожалуйста, я зайду попозже днем и возьму кусок вот этого мыла. Почем оно?
– Четыре пенса, сэр.
Блум поднес кусок к носу. Сладкий лимонный воск.
– Вот это я возьму, – сказал он. – Итого, значит, три и один.
– Да, сэр, – сказал аптекарь. – Можете заплатить за всё сразу, когда пойдете обратно.
– Хорошо, – сказал м-р Блум.
Он медленно вышел из лавки, газета, свернутая в трубку, под мышкой, мыло в восковой бумаге – в левой руке.
Из-за его плеча голос и рука Бэнтама Лайонза сказали:
– Алло, Блум, ну, что слышно? Сегодняшняя? Покажите-ка на минутку.
Ей-богу, опять сбрил усы! Длинная, холодная верхняя губа. Чтобы моложе выглядеть. Дурацкий вид. Моложе меня.
