Annotation
Один из шедевров модернистской литературы – роман Джеймса Джойса (1882–1941) «Улисс» – впервые был полностью напечатан в 1922 году, а полный русский перевод появился лишь в 1989-м. Настоящее издание знакомит читателей с волнующим эпизодом «русской джойсианы»: в 1934–1935 годы в ленинградских журналах публиковались главы романа в переводе Валентина Стенича (наст. фамилия Сметанич, 1897–1938). «Русский денди» из одноименного очерка Блока, близкий друг Олеши, переводчик и личный гид Дос Пассоса, поэт и острослов, одна из ярких звезд на блистательном небосводе русской словесности 1920-х, Стенич в итоге вошел в историю отечественной культуры как переводчик. Среди авторов, переложенных им на русский, – Киплинг и Брехт, Честертон и Шервуд Андерсон. Стенич – герой легенд и анекдотов, сохранившихся в памяти мемуаристов, – Мандельштама, Лившица, Олеши, Чуковского, Ардова и др. «Трудам и дням» Стенича посвящена вступительная статья составителя настоящего сборника Константина Львова.
Джеймс Джойс
Утро м-ра Блума[1]
Похороны Патрика Дигнэма[35]
Джеймс Джойс и Валентин Стенич
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
Джеймс Джойс
Похороны Патрика Дигнэма в переводе Валентина Стенича
Перевод
Валентин Стенич
Составитель
Константин Львов
Оформление
Елизавета Лотникова
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
Джеймс Джойс,
1926 год, из заметок, рисунок Леопольда Блума
Джеймс Джойс
Валентин Стенич
Анри Матисс, 1935 год, из серии «Улисс» из шести гравюр,
29,9 × 21 см
Утро м-ра Блума[1]
глава из «Улисса»
М-р Леопольд Блум охотно ел внутренние органы животных и птиц.
Он любил жирный суп из гусиных потрохов, начиненную орехами шейку, фаршированное жареное сердце, рубленую печенку с хлебной корочкой, запеченные наважьи молоки. Больше всего он любил жаренные на углях бараньи почки, оставлявшие на его нёбе легкий, еле уловимый вкус мочи.
О почках он и думал, бесшумно расхаживая по кухне и собирая на покоробленный поднос завтрак. Свет и воздух в кухне были прохладны, но за дверью – мягкое летнее утро повсюду. От этого чуточку хотелось есть.
Угли багровели.
Еще ломтик хлеба с маслом: три, четыре: так. Она не любит, когда тарелка полная. Так. Он отошел от подноса, снял чайник с конфорки и поставил его боком на огонь. Чайник уселся, тупой и толстый, выставив носик. Скоро чашка чая. Хорошо. Во рту сухо. Кошка ходила на несгибающихся лапах вокруг ножки стола, хвост кверху.
– Мяу!
– Ах, вот ты где, – сказал м-р Блум, отвернувшись от очага.
Кошка мяукнула в ответ и опять чопорно зашагала вокруг ножки стола, мяукая. Вот так точно она разгуливает по моему письменному столу. Прр. Почеши мне голову. Прр.
М-р Блум с добродушным любопытством следил за грациозным черным существом. Приятно смотреть: глянцевитая, мягкая шерсть, белая пуговка под хвостом, зеленые мерцающие глаза. Он нагнулся к ней, ладонями в колени.
– Кисеньке молока, – сказал он.
– Мяу! – крикнула кошка.
Говорят, что они глупые. Они понимают всё, что мы говорим, лучше, чем мы их. Она понимает всё, что она хочет понять. И мстительная. Интересно, каким я ей кажусь. Вышиной с башню? Нет, она ведь может вспрыгнуть на меня.
– Мы цыплят боимся, – поддразнил он. – Цыпочек боимся. В жизни не видал такой глупой кисеньки, как наша кисенька.
Жестока. От природы. Забавно, мыши никогда не пищат. Нравится, должно быть.
– Мяу! – громко сказала кошка.
Она поглядела вверх жадными, стыдливо сощуренными глазами, жалобно и протяжно мяукая, показывая ему молочно-белые зубы. Он следил, как темные глазные щели алчно сужались до тех пор, пока ее глаза не превратились в зеленые камни. Тогда он подошел к кухонному шкафу, достал кувшин, только что наполненный молочником от Ханлона, налил в блюдце тепло пузырящегося молока и осторожно поставил его на пол.
– Гуррхр! – закричала она и, подбежав, принялась лакать.
Пока она три раза подряд тыкалась в блюдце и осторожно лакала, он смотрел на ее усы, сверкавшие, как проволока, в слабом свете. Интересно, это правда, что, если обрезать им усы, они потом не могут ловить мышей? Почему? Блестят в темноте, может быть, кончики. Или вроде щупальцев в темноте, может быть.
Он слушал, как она лакала и глотала. Яичницу с ветчиной, нет. Когда так сухо во рту, яйца не хорошо. Хорошо бы чистой, свежей воды. Четверг: сегодня у Бэркли не найти хорошей бараньей почки. Поджарить на масле, подбавить перцу. Лучше свиную почку у Длугача. Покуда чайник закипит. Она стала медленней, потом недочиста вылизала блюдце. Почему у них такой шершавый язык? Чтобы удобней лакать, сплошь поры. Чего бы ей еще дать поесть? Он огляделся. Нет.
Тихо поскрипывая башмаками, он поднялся по лестнице в холл, остановился у двери спальни. Может быть, ей хочется чего-нибудь вкусного. Она любит по утрам тоненькие ломтики хлеба с маслом. Может быть: как когда.
Он тихо сказал в пустом холле:
– Я до угла. Через минуту вернусь.
И, услышав свой голос, произнесший эту фразу, он прибавил:
– Что ты хочешь к завтраку?
Сонный, тихий храп ответил:
– Мн.
Нет, она ничего не хотела. Потом он услышал теплый, тяжелый вздох тише, это она повернулась на другой бок, и расшатанные медные шишки на кровати задребезжали. Надо как следует подвинтить их. Жалко. С самого Гибралтара. Немножко знала испанский, и то забыла. Интересно, сколько ее отец заплатил за нее. Старинная. Ну да, конечно. Купил на аукционе у губернатора за гроши. В денежных делах тверд, как кремень, старик Твиди. Да, сударь. Было это под Плевной. Я, сударь, из рядовых выбился и горжусь этим. А все-таки хватило сообразительности скупить почтовые марки. Определенно дальновидный старик.
Его рука сняла шляпу с крюка, на котором висели его осеннее пальто с монограммой и купленный по случаю в бюро находок дождевик. Марки: картинки с клеем назади. Убежден, что этим делом занимаются многие офицеры. Несомненно. Пропотелое клеймо на дне шляпы сказало ему молча: Пласто высшая марка шля. Он быстро заглянул за кожаный ободок. Белая бумажная полоска. В полной безопасности.
На пороге он поискал в заднем кармане ключ от парадной. Нету. В тех штанах, что я снял, надо поискать. Картофель у меня есть[2]. Шкаф скрипит. Не стоит ее будить. Она как раз повернулась во сне на другой бок. Он очень тихо потянул за собой дверь, еще, покуда низ двери не примкнул к порогу, усталое веко. Выглядит так, словно заперто. Как-нибудь сойдет, пока я не вернусь.
