Зычные дублинские голоса горланили в его голове. Те две девки ночью в Куме, рука об руку под дождем.
Ах, Мэ-эри потеряла булавку от штанов,
Что ей делать,
Чтоб она не падала,
Чтоб она не падала.
Она? Они. Ужасная головная боль. Наверно, у нее это самое. Или весь день стучит на пишущей машинке. Неправильный зрительный фокус, вредно для желудочных нервов. Какими духами душится твоя жена? Ну и ну.
Чтоб она не падала.
Марфа, Мария. Я видел где-то картину, не помню кто, старинный мастер или подделка на заказ. Он сидит у них в доме, разговаривает. Таинственно. Те две девки из Кума тоже заслушались бы.
Чтоб она не падала.
Чудесная вечерняя атмосфера. Никуда больше не ходить. Лечь и лежать: спокойные сумерки: пускай всё идет как идет. Забыть. Рассказывать о всех местах, где ты побывал, о чужих нравах. Другая, с кувшином на голове, готовила ужин. Фрукты, маслины, замечательная свежая вода из колодца, холодная, как камень, как из источника в стене в Эштауне. Надо будет захватить бумажный стаканчик, когда в следующий раз пойду на бега. Она слушает, раскрыв темные, мягкие глаза. Рассказывать ей: еще и еще: всё. Потом вздох: молчанье. Долгий долгий долгий отдых.
Проходя под железнодорожным мостом, он достал конверт, быстро разорвал его на части и бросил на дорогу. Обрывки улетели, утонули в тумане: белый взлет, потом всё утонуло.
Генри Флауэр. Можно было бы с тем же успехом разорвать чек на сто фунтов. Простой клочок бумаги. Лорд Айви как-то раз получил в Ирландском банке по семизначному чеку. Один миллион. Вот вам, сколько денег можно заработать на портере. А другому брату, лорду Ардилону[24], приходится, говорят, по четыре раза в день менять рубашку. В коже заводятся вши или гниды. Миллион фунтов, ну-ка, подождите. Два пенса за пинту, четыре пенса за кварту, восемь пенсов за галлон портера, нет, шиллинг и четыре пенса за галлон портера. Один и четыре на двадцать: примерно пятнадцать. Да, верно. Пятнадцать миллионов бочек портера.
Что я говорю, бочек? Галлонов. Всё равно около миллиона бочек.
Прибывший поезд тяжело простучал над его головой, вагон за вагоном. Бочки грохотали в его голове: тусклый портер хлюпал и пенился в них. Затычки выскочили, и мощные тусклые струи хлынули, сливаясь в один поток, извиваясь по топким равнинам, ленивый, растекающийся водоворот, уносящий на своей пене широколиственные цветы.
Он дошел до открытой задней двери Всех святых. Взойдя под портик, он снял шляпу, достал из кармана карточку и сунул ее обратно за кожаный ободок. Фу, черт. Как это я не попросил Мак-Коя достать мне бесплатный билет в Мэллингэр.
Та же самая наклейка на двери. Проповедь преподобного Джона Конми, О. И., о святом Питере Клэвере и африканской миссии[25]. Спасти в Китае миллионы. Интересно, как это они всё объясняют язычникам-китаезам. Предпочитают унцию <..>. Сыны неба. Для них это сущая ересь. Об обращении Гладстона они тоже молились, когда тот был уже почти без сознания. Протестанты точно такие же. Привели д-ра Вильяма Дж. Уолша[26], д-ра права, в лоно истинной веры. Будда, их бог, лежит в музее на боку. Удобно устроился, рука под щекой. Горят ароматические свечи. Не то что Се человек. Терновый венец и крест[27]. Хорошо придумано – святой Патрик трилистник. Китайские палочки для еды? Конми: Мартин Кэннингхэм его знает: представительная внешность. Жаль, что я обратился не к нему, чтобы он устроил Молли в хор, а к патеру Фарли, который выглядел дураком, но вовсе им не был. Их этому учат. Уж он-то ни за что не поедет в своих синих очках обливаться потом, крестить черномазых. Стекла сверкали бы, только отвлекали бы их внимание. Интересно поглядеть на них, как они сидят, собравшись в кружок, толстогубые, слушают, как в трансе. Натюрморт. Наверно, лакают, точно молоко.
Холодный запах священного камня влек его. Он поднялся по истертым ступеням, толкнул дверь и тихо вошел с заднего хода.
Что-то есть: какое-то братство. Жаль, что так пусто. Чудесное укромное местечко, если рядом какая-нибудь девочка. Кто мой сосед? Всё время бок о бок, под медленную музыку. Та женщина, во время ночной мессы. Седьмое небо. Женщины стояли перед скамьями на коленях, с кумачовыми лентами на шеях, склонив головы. Одна кучка стояла на коленях у самой решетки алтаря. Священник прошел мимо них, бормоча, держа в руках эту штуку. Возле каждой он останавливался, вынимал причастие, стряхивал с него одну-две капли (они лежат в воде?) и аккуратно клал ей в рот. Ее шляпа и голова опускались. Потом следующая: маленькая старушка. Священник нагнулся, чтобы положить ей в рот, всё время что-то бормоча. Латынь. Следующая. Закрой глаза и открой ротик. Что? Corpus. Тело. Труп. Хорошо придумано – латынь. Сразу же оглушает. Прибежище для умирающих. Они, кажется, и не жуют его: прямо глотают. Здорово придумано: есть куски тела, каннибалы, те прямо в восторге.
Он стал в стороне, следя, как их слепые маски тянулись по проходу, одна за другой, искали свои места. Он подошел к скамье и, сев в углу, занялся своей шляпой и газетой. Этакие котлы нам приходится носить. Следовало бы делать шляпы прямо по голове. Они были вокруг него со всех сторон, с красными лентами, всё еще кланялись, ждали, чтобы оно растворилось в их желудках. Вроде мацы: тот же сорт хлеба: пресные хлебы предложения. Поглядите-ка на них. Держу пари, что они сейчас счастливы. Леденец. Факт. Ну да, так и называется – ангельский хлеб. Тут заложена глубокая мысль, примерно так – Царство Божие внутри нас. Первопричастники. Мороженое, пенни за порцию. Чувствуют себя членами одной семьи, как в театре, общий восторг. Наверняка. Я уверен. Не так одиноки. В нашем братстве. Потом выходят, чуточку не в себе. Выпускают пар. Во что ты по-настоящему веришь, то и существует. В Лурде излечиваются, воды забвения, явление Нока, кровоточащие статуи. Около исповедальни спит старик. Оттуда и храп. Слепая вера. Я в Царство Божие войду. Усыпляет все страдания. Разбудите меня в будущем году, в это же время.
Он увидел, как священник осторожно отставил чашу с причастием и на секунду опустился перед ней на колени, высунув большую серую подошву из-под надетой на него кружевной штуки. А вдруг он потеряет булавку от своих. Что ему делать, чтоб. Темя выбрито. На спине булавки И. Н. Р. И. Нет: И. Х. С. Молли мне как-то объясняла, я ее спрашивал. Истинно хулу сотворил: вот так. А та, другая? Избавителя нашего распяли изверги.
Встретиться в воскресенье после обедни. Исполни мою просьбу. В вуали и с черной сумочкой. Сумрак и свет за ее спиной. Она с таким же успехом могла бы прийти сюда с лентой на шее и потихоньку заниматься тем, другим. Их характер. Тот тип, что предал «непобедимых»[28], каждое утро ходил, Кэри его звали, к причастию. В эту самую церковь. Питер Кэри, нет, это я имею в виду Питера Клэвера. Денис Кэри. Подумать только, дома жена и шестеро детей. И всё время готовиться к убийству. Эти черные крысы, самое подходящее для них имя, глазки у них вечно бегают. И в делах тоже не честны. Нет, ее тут нет: цветок: нет, нет. Кстати, я порвал конверт? Да: под мостом.
Священник сполоснул чашу: потом аккуратно вытряхнул осадок. Вино. Гораздо аристократичней, чем, например, пить что-нибудь будничное, портер Гиннесса или какое-нибудь безалкогольное пойло, Дублинскую горькую Уитли или имбирное пиво Кэндрелл и Кочрэн (ароматическое). А им не дает ни капли: вино предложения, только другое. Холодное утешение. Благочестивый обман, но в общем совершенно правильно: а то бы сбежались все пьянчуги, один другого хуже, и стали бы выклянчивать выпивку. Странная какая вся атмосфера этого. Совершенно правильно. Всё это абсолютно правильно.
М-р Блум оглянулся на хор. Музыки, очевидно, не будет. Жаль. Кто тут играет на органе? Старик Глинн, у того инструмент прямо-таки говорил, такое у него было вибрато: говорят, получал на Гардинер-стрит пятьдесят фунтов в год. Молли в тот день была в голосе, «Stabat Mater» Россини. Сначала проповедь патера Бернарда Воэна[29]. Христос или Пилат? Христос, только, пожалуйста, не растягивайте на весь вечер. Музыки они хотели. Перестали шаркать ногами. Слышно было, как падает булавка. Я сказал ей, чтобы она направляла звук вон в тот угол. Я чувствовал напряжение в воздухе, полное звучанье, публика подняла глаза:
