Желтые, с черными ногтями, пальцы Бэнтама Лайонза раскатали трубку. Тоже не мешало бы помыться. Соскрести слой грязи. Доброе утро, вымылись мылом «Пирс»? На плечах перхоть. Надо мазать жиром кожу на голове.

– Я хотел прочесть про ту французскую лошадь, что сегодня бежит, – сказал Бэнтам Лайонз. – Черт, ну где же это?

Он зашуршал сложенными листами, ворочая шеей в высоком воротничке. Зудит после бритья. Тугой воротничок, у него выпадут волосы. Лучше оставить ему газету и отвязаться от него.

– Можете взять себе, – сказал м-р Блум.

– Аскот. Золотой кубок. Подождите-ка, – бормотал Бэнтам Лайонз. – Одно мгнове. Максимум секунду.

– Я хотел бросить ее, – сказал м-р Блум.

Бэнтам Лайонз внезапно поднял глаза и слегка скосил их.

– Что такое? – спросил его крикливый голос.

– Я говорю, можете оставить себе, – ответил м-р Блум. – Я как раз собирался выбросить ее.

Бэнтам Лайонз одно мгновенье колебался, кося: потом бросил развернутые листы на руки м-ру Блуму.

– Я рискну, – сказал он. – Возьмите, спасибо.

Он помчался к углу Конвэй-стрит. Ни пуха ни пера.

М-р Блум опять сложил листы в аккуратный четырехугольник и завернул в него мыло, улыбаясь. Дурацкая харя у этого типа. Пари. Рассыльные мальчишки воруют, чтобы поставить шесть пенсов. В кости можно выиграть большую нежную индейку. Рождественский обед за три пенса. Джэк Флеминг растратил казенные деньги на игру, потом удрал в Америку. Теперь имеет собственную гостиницу. Они никогда не возвращаются. Египетские мясные горшки.

Он бодро пошел по направлению к турецкой бане. Похожа на мечеть, красный кирпич, минареты. Сегодня, очевидно, университетские состязания. Он поглядел на плакат в виде подковы над воротами университетского парка: велосипедист, скрючившийся, как стручок. Удивительно скверная реклама. Надо было бы круглую, в виде колеса. И спицы: состязанья, состязанья, состязанья: и большая втулка: университетские. Что-нибудь такое, чтобы бросалось в глаза.

А вон в швейцарской стоит Хорнблауэр. Подкатиться к нему – можно будет пройти задаром. Здравствуйте, м-р Хорнблауэр. Здравствуйте, сэр.

Прямо-таки божественная погода. Если бы жизнь всегда была такой. Погода для крикета. Сидят под навесами. Овер и овер. Аут. Тут они бы не могли играть. Капитан Буллер разбил окно в клубе на Килдэр-стрит ударом по левому краю. Им больше подходит базар в Доннибруке. Затрещали черепа, как Мак-Карзи появился^[33]. Волна жары. Это ненадолго. Вечно течет, поток жизни, то, что мы оставляем в потоке жизни^[34], дороже, чем все они, вместе взятые.

Сейчас выкупаться: чистая ванна с водой, прохладная эмаль, мягкая, теплая струя. Вот это мое тело.

Он уже видел свое бледное тело, лежащее в ней, голое, в чреве тепла, умасленное душистым, тающим мылом, нежно омываемое. Он видел свое туловище и члены, оплескиваемые и зыблемые маленькими волнами, чуть вздыбленные, как поплавок лимонно-желты…

Анри Матисс, 1935 год, из серии «Улисс» из шести гравюр,

29,9 × 21 см

Похороны Патрика Дигнэма^[35]

отрывок из «Улисса»

Мартин Кэннингхэм первым всунул оцилиндренную голову в скрипучую карету и, ловко протиснувшись, уселся. М-р Пауэр шагнул за ним, осторожно согнув свое длинное тело.

– Садитесь, Саймон.

– После вас, – сказал м-р Блум.

М-р Дэдалус быстро надел шляпу и влез со словами:

– Да, да.

– Все уселись? – спросил Мартин Кэннингхэм. – Давайте, Блум.

М-р Блум вошел и сел на свободное место. Он потянул за собой дверь и крепко прихлопнул ее, так что она захлопнулась. Он всунул руку в поручень и серьезно поглядел из открытого окна кареты на спущенные шторы улицы. Одна отодвинута вбок: какая-то старуха выглядывает. Нос добела приплюснут к стеклу. Благодарит судьбу, что ее пронесло. Удивительно, как они интересуются трупами. Радуются, когда мы уходим, – мы им доставляем столько волнений, когда приходим. Нравится им это дело. Шушукаются по углам. Шмыгают в шлепанцах, только бы не проснулся. Потом приготавливают его. Укладывают. Молли и миссис Флеминг стелят постель. Потяните-ка чуточку к себе. Наш саван. Неизвестно, кто тебя будет трогать, когда ты умрешь. Помыть и шампунем. Кажется, стригут ногти и волосы. Хранят обрезки в конверте. Всё равно потом отрастают. Грязное дело.

Все ждали. Никто ничего не говорил. Укладывают венки, должно быть. Я сижу на чем-то твердом. Ах да, мыло в заднем кармане. Надо будет вынуть. Подожду, когда будет удобно.

Все ждали. Потом впереди раздался шум, завертелись колеса. Потом ближе. Потом копыта. Толчок. Карета двинулась, скрипя и раскачиваясь. Сзади зацокали еще копыта и заскрипели колеса. Мимо поплыли шторы улицы и номер десять с дверным молотком в крепе, двери настежь. Шагом.

Они всё ждали, тряся коленями, покуда не свернули и не поехали вдоль трамвайных рельсов Тритонвилл-роуд. Скорей. Колеса, крутясь, громыхали по булыжной мостовой, и сумасшедшие стекла тряслись, громыхая в дверных рамах.

– Как он нас везет? – спросил м-р Пауэр в оба окна.

– Айриштаун, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Рингсэнд. Брунсвик-стрит.

М-р Дэдалус кивнул, выглянув.

– Чудесный старый обычай, – сказал он, – я рад, что он не вымер.

Некоторое время все смотрели в окна на прохожих, снимавших кепи и шляпы. Уважение. Карета свернула с трамвайного пути на более ровную дорогу мимо Уотери-лэйн. М-р Блум пристально смотрел вслед изящному молодому человеку в трауре, в широкополой шляпе.

– Вот прошел ваш друг, Дэдалус, – сказал он.

– Кто именно?

– Ваш сын и наследник.

– Где он? – сказал м-р Дэдалус, перегибаясь через соседей.

Миновав разрытые сточные канавы и холмы развороченной мостовой перед казарменными домами, карета нырнула за угол и, снова выехав на трамвайный путь, загрохотала дальше разболтанными колесами.

М-р Дэдалус откинулся и сказал:

– Был с ним этот прощелыга Мэллигэн? Это его fidus Achates^[36].

– Нет, – сказал м-р Блум. – Он был один.

– Наверно, был у своей тетки, у Салли, – сказал м-р Дэдалус, – у Гулдингов, пьяненький чинуша и Крисси, папенькина какашка, умный ребеночек, хорошо знающий своего отца.

М-р Блум безрадостно улыбнулся на Рингсэнд-роуд. Бутылочная фабрика бр. Уоллес. Доддер-бридж.

Ричи Гулдинг и портфель с делами. Гулдинг, Коллис и Уорд называет он фирму. Его шутки становятся пошловатыми. А был бедовым парнем. Танцевал как-то раз в воскресенье утром вальс с Игнэшиэсом Галлахером на Стэмер-стрит, напялив на голову две хозяйкины шляпы. Хлестал всю ночь напролет. Теперь всё сказывается: эти его боли в спине, боюсь я. Жена гладит ему утром спину утюгом. Думает, что вылечится пилюлями. Все до одного – лишь хлебные крошки. Свыше шестисот процентов дохода.

– Он возится с какими-то подонками, – проворчал м-р Дэдалус. – Этот Мэллигэн во всех смыслах законченный, закоренелый, отпетый негодяй. Его имя воняет по всему Дублину. Но с помощью Божьей и Его присноблаженной Матери я на днях напишу такое письмо его мамаше, или тете, или кто у него там есть, что она глаза выпучит. Я ему еще покажу, где раки зимуют, можете мне поверить.

Он старался перекричать стук колес.

– Я не желаю, чтобы этот ублюдок, ее племянник, губил моего сына. Сын приказчика. Продает галантерею у моего кузена, Питера Пола Мак-Суини. Нечего сказать!

Он замолчал. М-р Блум перевел взгляд с его гневных усов на кроткое лицо м-ра Пауэра и на глаза и важно колышущуюся бороду Мартина Кэннингхэма. Шумный, своевольный человек. Носится со своим сыном. Он прав. Что-то можно передать. Если бы малютка Руди был жив. Видеть, как он подрастает. Слышать его голос в доме. Идет в итонской куртке рядом с Молли. Мой сын. Я в его глазах. Странное чувство было бы. От меня. Чистая случайность. Должно быть, в то утро в Раймонд-террас она стояла у окна, смотрела на двух собак, которые занимались у стены бросьте делать гадости. И ухмыляющийся сержант. На ней был тот кремовый халат с прорехой, которую она никак не удосуживалась заштопать. Ну-ка, Польди, давай и мы. Господи, я не выдержу. Так начинается жизнь.