Стала потом брюхатой. Пришлось отказаться от грейстонского концерта. Мой сын в ней. Я бы его поставил на ноги. Я мог бы сделать его независимым. Научить по-немецки.

– Мы опаздываем? – спросил м-р Пауэр.

– На десять минут, – сказал Мартин Кэннингхэм, глядя на часы.

Молли. Милли. То же самое, только пожиже. Ругается, как мальчишка. Ах, черт подери! Разрази меня бог! Все-таки славная девчонка. Скоро будет женщиной. Мэллингэр. Миленький папуля. Молодой студент. Да, да: тоже женщина. Жизнь. Жизнь.

Карету тряхнуло вперед и назад, четыре туловища закачались.

– Корни мог бы дать нам колымагу поудобней, – сказал м-р Пауэр.

– Конечно, – сказал м-р Дэдалус, – если бы он не косил. Вы меня понимаете?

Он прищурил левый глаз. Мартин Кэннингхэм начал сметать хлебные крошки из-под своих ляжек.

– Что это такое, – сказал он, – черт возьми! Крошки.

– Кто-нибудь, вероятно, ездил на пикник, – сказал м-р Пауэр.

Все приподнялись, неодобрительно осмотрели прелую, с оборванными пуговками кожу сидений. М-р Дэдалус сморщил нос, нахмурился и сказал:

– Или же я жестоко ошибся. Как по-вашему, Мартин?

– Я тоже был удивлен, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Блум опустил свои ляжки. Хорошо, что я принял ванну. Ноги абсолютно чистые, я чувствую. Вот только миссис Флеминг могла бы получше заштопать носки.

М-р Дэдалус смиренно вздохнул.

– В конце концов, – сказал он, – это самая естественная вещь на свете.

– Том Кернан тоже едет? – спросил Мартин Кэннингхэм, слегка покрутив кончик своей бороды.

– Да, – ответил м-р Блум. – Он сзади с Недом Ламбертом и Хайнзом.

– А сам Корни Келлехер? – спросил м-р Пауэр.

– На кладбище, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Я сегодня утром встретил Мак-Коя, – сказал м-р Блум. – Он сказал, что постарается прийти.

Карета резко остановилась.

– Что случилось?

– Мы стоим.

– Где мы находимся?

М-р Блум высунул голову из окна.

– Большой канал, – сказал он.

Газовый завод. Говорят, излечивает от коклюша. Хорошо, что у Милли его никогда не было. Бедные дети. Сгибаются пополам, чернеют и синеют от конвульсий. Прямо ужасно. В смысле болезней сравнительно легко отделалась. Только корь. Чай из льняного семени. Эпидемии скарлатины, инфлюэнцы. Кампания в пользу смерти. Не упускайте удобного случая. А вон там приют для собак. Бедный старый Атос. Будь ласков с Атосом, Леопольд, это мое последнее желание. Да будет воля Твоя. Мы покорны им до могилы. Предсмертные каракули. Он принял близко к сердцу, зачах. Спокойное животное, как все собаки, принадлежащие старикам.

Дождевая капля плюнула на его шляпу. Он отодвинулся и увидел, как мгновенный дождь брызнул пунктиром на серые тротуарные плиты. Отдельными каплями. Забавно. Как сквозь сито. Так я и думал. У меня башмаки скрипели, теперь вспоминаю.

– Погода меняется, – сказал он спокойно.

– Жалко, что она портится, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Полезно для сельского хозяйства, – сказал м-р Пауэр. – А вот и солнце выглянуло.

М-р Дэдалус, щурясь сквозь очки на затуманенное солнце, швырнул в небо немое проклятье.

– Капризно, как зад младенца, – сказал он.

– Поехали.

Неповоротливые колеса кареты снова завертелись, и их тела слегка заколыхались. Мартин Кэннингхэм стал еще быстрей крутить кончик своей бороды.

– Том Кернан был вчера вечером прямо великолепен, – сказал он. – А Пэдди Леонард идеально копировал его.

– Это еще что, Мартин, – оживленно сказал м-р Пауэр. – Вы послушайте, Саймон, что он говорит о пении Бена Долларда, как тот поет «Юного мятежника»^[37].

– Колоссально, – важно сказал Мартин Кэннингхэм. – «За всю мою практику, Мартин, я еще ни разу не слышал более яркого исполнения этой, в сущности, такой простой баллады».

– Яркого! – сказал м-р Пауэр, смеясь. – Он прямо-таки помешался. И еще в обратном порядке!

– Читали речь Дана Даусона^[38]? – спросил Мартин Кэннингхэм.

– Еще не успел, – сказал м-р Дэдалус. – Где она была напечатана?

– В утренней газете.

М-р Блум достал газету из внутреннего кармана. Да, надо еще обменять ей книжку.

– Нет, не, – быстро сказал м-р Дэдалус. – Пожалуйста, потом.

Взгляд м-ра Блума скользнул вниз по краю газеты, остановился на смертях: Кэллэн, Колмэн, Дигнэм, Фаусетт, Лаури, Науман, Пик, который это Пик? не тот ли, что у Кросби и Аллейна? Нет, Секстон, Орбрайт. Печатные буквы быстро стираются с волокнистой, ломкой бумаги. Благодарность Литтл Флауэр. Оплакивают потерю. К невыразимой скорби его… В возрасте восьмидесяти восьми лет, после долгой и мучительной болезни. Панихида по усопшему Квинлэну. Да смилуется Иисус Сладчайший над его душой.

Вот уж месяц прошел незаметно с тех пор,

Как наш Генри покинул семью.

Безутешно скорбя, с ним надеемся мы

Повстречаться в Господнем раю.

Я конверт разорвал? Да. Куда я сунул письмо, после того как прочел его в ванне? Он ощупал жилетный карман. Так, всё в порядке. Наш Генри покинул семью. Пока у меня не лопнуло терпенье.

Народное училище. Двор Мида. Ломовые клячи. Сейчас их всего две. Кивают. Нажрались до отвала. Черепа у них слишком костистые. Другие возят седоков. Час тому назад я тут проходил. Кучера снимали шапки.

Выпрямленная спина стрелочника внезапно прижалась к трамвайному столбу перед окном м-ра Блума. Почему бы не изобрести что-нибудь такое автоматическое, чтобы колесо само, гораздо удобней. Ну да, тогда этот парень потеряет работу. Ну да, а кто-нибудь другой получит работу, будет реализовывать новое изобретение.

Старый концертный зал. Ни черта там нет. Человек в кожаной куртке с крепом на рукаве. Вид не особенно скорбный. Четверть траура.

Они проехали мимо сумрачного портика церкви св. Марка, под железнодорожным мостом, мимо театра Королевы: в молчанье. Рекламные щиты. Юджин Страттон. Миссис Бандманн-Памер. Смогу я сегодня вечером попасть на «Лию»? Я сказал, я. Или на «Лилию Килларни»^[39]? Оперная труппа Элстера Граймза. Полная перемена программы. Влажные, яркие афиши на следующую неделю. «Бристольская шутка»^[40]. Мартин Кэннингхэм мог бы устроить контрамарку в «Гэйти». Придется ставить выпивку. Шило на швайку.

Он придет после обеда. Ее песни.

Пласто. Фонтан с бюстом сэра Филиппа Крэмптона^[41]. Кем он был?

– Здравствуйте, – сказал Мартин Кэннингхем, поднося в знак приветствия ладонь ко лбу.

– Он нас не видит, – сказали м-р Пауэр. – Нет, видит. Здравствуйте.

– Кто? – спросил м-р Дэдалус.

– Блэйзис Бойлен, – сказал м-р Пауэр. – Вон он снимает свой парик.

А я о нем как раз думал.

М-р Дэдалус нагнулся, чтобы поздороваться. С порога Красного банка белый диск соломенной шляпы взметнулся в ответ: мимо. М-р Блум осмотрел ногти на левой руке, потом на правой. Ногти, да. Что в нем еще есть, что они, она видит? Обаяние. Самая гнусная личность во всём Дублине. Этим он и держится. Иногда они чувствуют нутро человека. Инстинкт. Но этакий тип! Мои ногти. Я как раз смотрю на них – хорошо подстрижены. А потом: думает, одна. Тело чуточку дряблеет. Я замечаю, потому что помню, какой она была раньше. Наверно, оттого, что кожа не успевает стягиваться, когда мясо опадает. Но формы еще есть. Формы еще остались. Плечи. Бедра. Зад. Тот вечер, когда она собиралась на бал. Рубашка защемилась между ягодицами.

Он зажал руки между коленями и, удовлетворенный, поглядел пустым взглядом на их лица.

М-р Пауэр спросил:

– Что слышно с концертным турне, Блум?

– О, всё очень хорошо, – сказал м-р Блум. – Я получаю самые лучшие отзывы. Понимаете, это блестящая идея…

– Вы тоже поедете?

– Нет, – сказал м-р Блум. – Дело в том, что я должен съездить по частному делу в округ Клэр. Понимаете, они решили останавливаться только в больших городах. В одном доложили – в другом заработали.