– Совершенно верно, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Мэри Андерсон^[42] тоже поехала.

– У вас хорошие актеры?

– Делом руководит Луис Вернер, – сказал м-р Блум. – О да, у нас сплошь первоклассные номера. Дж. К. Дойл и Джон Мак-Кормак^[43], я надеюсь, и. Действительно первый сорт.

– И мадам, – сказал м-р Пауэр, улыбаясь. – На последнем месте, но не последняя.

М-р Блум застенчиво-вежливым жестом высвободил руки и опять зажал их. Смит О'Брайен. Кто-то возложил букет. Женщина. Должно быть, годовщина смерти. Даст Бог, еще не раз. Карета проколесила мимо статуи Фаррелла^[44], беззвучно столкнув их вялые колени.

Шнуурки: оборванный старик предлагал с панели свой товар, разевал рот: шнуурки.

– Четыре сапожных шнурка за пенни.

Как это он так сошел на нет? Имел собственную контору на Хьюм-стрит. В том же доме, где однофамилец Молли. Твиди, уотерфордский прокурор. Всё в том же цилиндре. Остатки былого величия. Тоже в трауре. Какое страшное падение, бедняга! Все отпихивают его ногой, точно окурок. О'Каллахан при последнем издыхании^[45].

И мадам. Двадцать двенадцатого. Встала. Миссис Флеминг зашла убирать. Причесывается, мурлычет: voglio e vorrei. Нет: vorrei е non. Разглядывает кончики волос, не секутся ли. Mi trema un росо il. Чудесно у нее выходит это tre: такой рыдающий тон. Дрозд. Певчий дрозд. Есть такое слово «дрозд», которое это выражает.

Его взгляд скользнул по красивому лицу м-ра Пауэра. Виски седеют. Мадам: улыбаясь. Я тоже улыбнулся. Улыбка многое означает. А может быть, только из вежливости. Славный парень. Интересно, правда ли это про женщину, которую он будто бы содержит? Жене не особенно приятно. Но мне говорили, кто это мне рассказывал, что плотской связи между ними нет. Ну, тогда надо полагать, всё скоро кончится.

Да, это Крофтон встретил его как-то вечером, он нес ей фунт вырезки. Позвольте, кто же она такая? Кельнерша от Джури или из «Мойры».

Они проехали под статуей Освободителя^[46] в широком плаще. Мартин Кэннингхэм подтолкнул локтем м-ра Пауэра.

– Из колена Рубенова, – сказал он.

Высокая чернобородая фигура проковыляла, опираясь на палку, за угол зверинца Элвери^[47], показав им спину и на ней открытую скрюченную ладонь.

– Во всей своей былой красе, – сказал м-р Пауэр.

М-р Дэдалус поглядел вслед ковыляющей фигуре и сказал мягко:

– Пусть черт тебе сломает хребет.

М-р Пауэр, корчась от хохота, заслонил окно рукой, в то время как карета проезжала мимо памятника Грею^[48].

– Мы все там были, – открыто сказал Мартин Кэннингхэм.

Его взгляд встретился со взглядом м-ра Блума. Он погладил бороду, прибавив:

– То есть почти все.

М-р Блум с неожиданной страстностью заговорил к лицам своих спутников.

– Замечательную историю рассказывают про Рубена Дж. и его сына.

– Это насчет лодочника? – спросил м-р Пауэр.

– Да. Правда, замечательно?

– Что именно? – спросил м-р Дэдалус. – Я ничего не знаю.

– Там была замешана одна девица, – начал м-р Блум, – и он решил отправить его на остров Мэн, подальше от греха, и вот, когда они оба…

– Кто? – спросил м-р Дэдалус. – Это тот самый отъявленный прохвост?

– Да, – сказал м-р Блум. – Сын сам…

Мартин Кэннингхэм резко перебил его:

– Рубен Дж. и его сын шли по набережной к пароходу, уходившему на остров Мэн, и вдруг юный бездельник вырвался – и хоп через ограду в Лиффи.

– Бога ради! – воскликнул м-р Дэдалус в ужасе. – Он умер?

– Умер? – крикнул Мартин Кэннингхэм. – Только не он. Какой-то лодочник достал багор, зацепил его за штаны, выудил и вручил отцу на набережной. Ни живого ни мертвого. Полгорода сбежалось.

– Да, – сказал м-р Блум. – Но самое смешное то…

– А Рубен Дж., – сказал Мартин Кэннингхэм, – дал лодочнику флорин за спасение сына.

Заглушенный вздох вырвался из-под ладони м-ра Пауэра.

– Ну да, – подтвердил Мартин Кэннингхэм. – Как герой. Серебряный флорин.

– Правда, замечательно? – пылко сказал м-р Блум.

– На шиллинг и восемь пенсов больше, чем следовало, – сухо сказал м-р Дэдалус.

Заглушенный смех м-ра Пауэра огласил карету.

Колонна Нельсона.

– Восемь слив за пенни! Восемь за пенни!

– Не мешало бы нам быть посерьезней, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Дэдалус вздохнул.

– Ах, право же, – сказал он, – бедняжка Пэдди не рассердился бы на нас за то, что мы смеемся. Он сам любил рассказывать смешные истории.

– Да простит мне Господь, – сказал м-р Пауэр, вытирая пальцами влажные глаза. – Бедный Пэдди! Не думал я неделю тому назад, когда я в последний раз видел его в добром здравии, что мне придется так вот провожать его. Он покинул нас.

– Не часто можно встретить такого достойного человека, – сказал м-р Дэдалус. – Как он неожиданно ушел от нас.

– Удар, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Сердце.

Он скорбно постучал себя по груди.

Пылающее лицо: багрово-красное. Выпивает лишнее. Средство от красноты носа. Пить до тех пор, пока он не посинеет. Сколько он денег потратил, чтобы добиться этого цвета.

М-р Пауэр грустно и опасливо поглядел на проплывающие мимо дома.

– Он умер внезапно, бедняга, – сказал он.

– Самая лучшая смерть, – сказал м-р Блум.

Они поглядели на него широко раскрытыми глазами.

– Никаких страданий, – сказал он. – Секунда, и всё кончено. Всё равно что умереть во сне.

Никто ничего не сказал.

Мертвая сторона улицы, эта вот. Весь день жалкая торговлишка, земельные маклеры, гостиница для трезвенников, железнодорожный справочник Фоконера, школа гражданской службы, Джилл, католический клуб, убежище для слепых. Почему? Какая-нибудь причина есть. Солнце или ветер. Ночью то же самое. Мастеровые и горняшки. Имени покойного патера Мэтью. Закладка памятника Парнеллу. Удар. Сердце.

Белые лошади с белыми плюмажами на лбу галопом вынеслись из-за угла Ротонды. Детский гроб промелькнул. Торопятся хоронить. Траурная карета. Неженатые. Черное для женатых. Пестрое для холостяков. Темно-коричневое для старых дев.

– Грустно, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Ребенок.

Лицо карлика, розовое и сморщенное, как у малютки Руди. Тело карлика, мягкое, как оконная замазка, в сосновом ящике, внутри белая обивка. Погребение любезно оплачивается обществом. Пенни в неделю за кусок лужайки. Наш. Маленький. Плутишка. Бэби. Ничего не означал. Ошибка природы. Если здоров, значит от матери. Если нет – от отца. В следующий раз больше повезет.

– Бедняжка, – сказал м-р Дэдалус. – Он уже отделался.

Карета медленно взбиралась на пригорок Рутлэнд-сквер. Кости стучат. Камни гремят. Жалкий бедняк. Больше ничей.

– В расцвете жизни, – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Но самое страшное, – сказал м-р Пауэр, – это когда человек кончает жизнь самоубийством.

Мартин Кэннингхэм внезапно вынул часы, кашлянул и положил их обратно в карман.

– Большего позора для семьи не придумаешь, – прибавил м-р Пауэр.

– Временное умопомешательство, ничего больше, – решительно сказал Мартин Кэннингхэм. – К таким вещам надо быть снисходительным.

– Говорят, что человек, совершающий самоубийство, – трус, – сказал м-р Дэдалус.

– Не нам судить, – сказал Мартин Кэннингхэм.

М-р Блум, хотевший что-то сказать, снова сжал губы. Большие глаза Мартина Кэннингхэма. Смотрит в сторону. Симпатичный, гуманный человек. Шекспировское лицо. Всегда найдет доброе слово. Они не знают пощады ни к этим вот, ни к детоубийцам. Отказывают в христианском погребении. Когда-то вгоняли деревянный кол в могилу, в сердце. Точно оно и без того не разбито. А бывает, раскаиваются, слишком поздно. Найден на дне реки, в камышах. Он поглядел на меня. И эта его ужасная пьяница-жена. Сколько раз обставлял ей квартиру, а она чуть ли не каждую субботу закладывала от его имени обстановку. Жизнь как у грешника в аду. Камень и тот растрогается. В понедельник утром начинай сначала. Шею под ярмо. Господи, хороша она, должно быть, была в тот вечер. Дэдалус мне рассказывал, он был при этом. Пьяная по квартире, машет зонтиком Мартина: