Я зовусь жемчужиной Азии,

Азии,

Гейша^[49].

Он отвернулся. Он знает. Кости стучат.

Тот день, когда было дознание. Склянка с красным ярлычком на столе. Номер в гостинице с охотничьими сценами. Душно было. Солнечный свет сквозь щели жалюзи. Уши следователя, большие и волосатые. Коридорный дает показания. Сначала решил, что он спит. Потом заметил вроде как желтые полосы на лице. Сполз в ноги кровати. Вердикт: слишком сильная доза. Смерть по неосмотрительности. Письмо. Сыну моему Леопольду.

Нет больше мук. Не проснется больше. Больше ничей.

Карета быстро загрохотала по Блессингтон-стрит. Камни гремят.

– Здорово быстро едем, верно? – сказал Мартин Кэннингхэм.

– Даст Бог, он не вывалит нас на мостовую, – сказал м-р Пауэр.

– Надеюсь, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Завтра в Германии большие гонки. Гордон-Беннет^[50].

– Да, черт возьми, – сказал м-р Дэдалус. – Определенно стоило бы посмотреть.

Когда они свернули в Беркли-стрит, около Бассейна шарманка пустила им вслед бодрую, дробную уличную песенку. Не видали ли вы Келли^[51]? Ка е эл эл и. Похоронный марш из «Саула»^[52]. Какая же он бестия. Сижу на том же месте я. Пируэт! Mater misericordiae. Экклз-стрит. Там в конце мой дом. Большая площадь. Убежище для неизлечимых там. Очень утешительно. Приют Божьей Матери для умирающих. Морг тут же под рукой. Где умерла старая миссис Риордан. Они ужасно выглядят, женщины. Ее чашка для еды и как она царапала себе рот ложкой. А потом ширма у ее кровати, когда пришло помирать. Милый молодой студент, делавший мне перевязку, когда меня укусила пчела. Перешел теперь в родовспомогательное заведение, мне говорили. Из одной крайности в другую.

Карета прогалопировала за угол: остановилась.

– Что там опять стряслось?

Разделенное надвое стадо клейменого скота прошло мимо окон, мыча, шлепая копытами, медленно хлеща хвостами по загаженным костистым крупам. По бокам и в середине стада бежали убойные овцы, выблеивая свой страх.

– Эмигранты, – сказал м-р Пауэр.

– Хууу! – кричал погонщик, щелкая бичом по их бокам. – Хууу! Давай!

Конечно, четверг. Завтра день убоя. Молодняк. Куфф продает их фунтов по двадцать семь за голову. В Ливерпуль, вероятно. Ростбиф для старой Англии^[53]. Они скупают все самые сочные. А потом и шкура, и жир пропадают: всё это сырье, кожа, волос, рога. В год получается здорово много. Торговля мертвым мясом. Побочные продукты боен для кожевенных заводов, мыла, маргарина. Интересно, это жульничество с продажей тухлого мяса, франко-поезд в Клонзилле, еще продолжается?

Карета проехала сквозь стадо.

– Не понимаю, почему компания не проложит трамвайную линию от ворот парка до набережных, – сказал м-р Блум. – Тогда можно было бы грузить весь скот из скотных вагонов прямо на пароход.

– Чем устраивать пробку на улице, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Совершенно верно. Так и следовало бы.

– Да, – сказал м-р Блум, – и еще об одном я часто думаю – что им стоит завести городские похоронные трамваи, знаете, как в Милане? Проложить линию от кладбищенских ворот, оборудовать специальные вагоны, дроги, колесницы и прочее. Понимаете, что я хочу сказать?

– О, это было бы чертовски здорово! – сказал м-р Дэдалус. – Пульмановский вагон и вагон-ресторан.

– Хорошенькая перспектива для Корни, – прибавил м-р Пауэр.

– Почему? – спросил м-р Блум, поворачиваясь к м-ру Дэдалусу. – Ведь это гораздо приличней, чем трястись по двое в ряд.

– Что ж, доля правды в этом есть, – снизошел м-р Дэдалус.

– И, – сказал Мартин Кэннингхэм, – мы бы избавились от сцен вроде той, у Дэнфи, когда дроги опрокинулись и гроб вывалился на мостовую.

– Это было ужасно, – сказало возмущенное лицо м-р Пауэра, – и труп покатился по мостовой. Ужасно.

– Первым на повороте Дэнфи, – сказал м-р Дэдалус, кивая. – Кубок Гордон-Беннета.

– Восхвалим Господа, – набожно сказал Мартин Кэннингхэм.

Бац! Опрокинулся. Гроб бахнулся на мостовую. Раскололся. Пэдди Дигнэм выскочил и покатился, как колода, в пыли, в коричневом костюме, слишком для него широком. Красное лицо – теперь серое. Рот разинут. Спрашивает, что случилось. Совершенно правильно делают, что подвязывают. Ужасно выглядит, когда раскрыт. Кроме того, внутренности быстро разлагаются. Гораздо лучше затыкать все отверстия. Да, тоже. Воском. Сфинктер ослабевает. Всё запечатать.

– Дэнфи, – сообщил м-р Пауэр, когда карета свернула направо.

Угол Дэнфи. Траурные колесницы съехались, заливают горе вином. Остановка у края дороги. Отличное место для трактира. Надеюсь, мы остановимся тут на обратном пути, выпьем за его здоровье. Передайте-ка мне утешительное средство. Эликсир жизни.

А вот, предположим, это сейчас бы случилось. Пойдет у него кровь, если он, вываливаясь, напорется, скажем, на гвоздь? И да и нет, я думаю. Зависит от того, каким местом. Кровообращение останавливается. И все-таки из какой-нибудь артерии, может, потечет немножко. Следовало бы хоронить их в красном: темно-красном.

Молча они ехали по Фибсборо-роуд. Пустые дроги протрюхали мимо, возвращаясь с кладбища: вид довольный.

Кроссгэнс-бридж: Королевский канал.

Вода с ревом рвалась сквозь шлюз. Человек стоял среди торфяных куч на своей барже, проходившей шлюзом. На боковой дорожке у шлюзных ворот кое-как привязанная лошадь. На борту «Бугабу»^[54].

Их глаза следили за ним. Медленным травянистым водным путем плыл он на своем плоту через всю Ирландию к побережью, его волокли на бечеве мимо зарослей камыша, по илу, засосанным бутылкам, собачьей падали. Эзлон, Мэллингэр, Мойвэлли. Я бы мог проехаться к Милли по каналу. Или на велосипеде. Взять напрокат какую-нибудь старую двухколесную трясучку. На днях Ренн купил себе на аукционе, только дамский. Развитие водных путей. Джэймс Мак-Кенни^[55] вбил себе в голову, непременно хочет перевезти меня на пароме. Более дешевый вид транспорта. Короткими этапами. Лагерь на открытом воздухе. И дроги тоже. В небеса по водам. Может быть, и поеду, не предупреждая письмом. Сюрприз. Лейкслип, Клонзилла. Из шлюза в шлюз до Дублина. С торфом с Мидлэндских болот. Привет. Он снял коричневую соломенную шляпу, приветствуя Пэдди Дигнэма.

Они поехали дальше, мимо дома Брайан Бороимхи^[56]. Теперь близко.

– Интересно, как живется нашему другу Фогэрти? – сказал м-р Пауэр.

– Спросите Тома Кернана, – сказал м-р Дэдалус.

– То есть как это? – сказал Мартин Кэннингхэм. – Вероятно, оплакивает его.

– С глаз долой, – сказал м-р Дэдалус, – но не из сердца вон.

Карета свернула налево, на Финглас-роуд.

Направо мастерская надгробных памятников. Последний круг. Столпившись на клочке земли, возникали молчаливые фигуры, белые, горестные, простирая спокойные руки, скорбно преклоняя колени, указуя перстом. Бюсты, высеченные из камня. В белом безмолвии: взывая. Высшего качества. Тос. Г. Деннэни, скульптор и мастер надгробных памятников.

Мимо.

На тумбе перед домом могильщика Джимми Гири сидел старый бродяга, что-то бормоча, вытряхивая грязь и камешки из огромного темно-коричневого зияющего башмака. Окончен жизненный путь.

Потом проплыли сумрачные сады, один за другим: сумрачные дома.

М-р Пауэр указал пальцем.

– Вот там убили Чайльдса^[57], – сказал он. – Последний дом.

– Совершенно верно, – сказал м-р Дэдалус. – Ужасная история. Сеймур Буш вытянул его. Убил брата. Так, по крайней мере, говорят.

– Обвинение не могло выставить свидетелей, – сказал м-р Пауэр.

– Только косвенные улики, – сказал Мартин Кэннингхэм. – Таков основной принцип законодательства. Лучше отпустить девяносто девять виновных, чем осудить одного невинного.

Они посмотрели. Дом, где было совершено убийство. Темный, проплыл мимо. Ставни заколочены, никто не живет, запущенный сад^[58]. Проклятое угодье. Невинно осужден. Убийца. Образ убийцы в зрачке убитого. Любят читать такие штуки. В саду найдена мужская голова. Одежда ее состояла из. Как она встретила смерть. Насилие. Орудием убийства служило. Убийца всё еще на свободе. Путеводная нить. Сапожный шнурок. Тело будет вырыто. Убийство будет раскрыто.