Судороги сводит в этой карете. Пожалуй, она будет недовольна, если я приеду так вот, не предупреждая. С женщинами надо осторожно. Попробуй накрой их, когда у них штаны спущены. В жизни не простят. Пятнадцать.

Высокая ограда Проспекта зарябила мимо их взгляда. Темные тополя, редкие белые фигуры^[59]. Фигуры всё чаще, белые силуэты, томящиеся среди деревьев, белые фигуры и бюсты молча текут мимо, бессмысленно помахивая руками.

Колесо скрежетнуло о край тротуара: стоп. Мартин Кэннингхэм высунул руку и, повернув ручку, толкнул дверцу коленом. Он вышел. М-р Пауэр и м-р Дэдалус последовали за ним.

Теперь надо положить мыло в другой карман. Рука м-ра Блума быстро расстегнула задний карман и переложила завернутое в бумагу мыло в передний карман, туда, где носовой платок. Он вылез из кареты и спрятал газету, которую всё еще держала другая его рука.

Жалкие похороны: колесница и три кареты. Не всё ли равно? Служители, поддерживающие концы покрова, заупокойная месса, золотые поводья, траурный салют. Помпа смерти. Позади последней кареты стоял разносчик у своей тележки с пирожными и фруктами. Это песочные пирожные, слиплись: пирожные для мертвецов. Собачьи галеты. Кто их ест? Провожающие, покидая кладбище.

Он пошел за своими спутниками. Пришли м-р Кернан и Нед Ламберт, вслед за ними Хайнз. Корни Келлехер стоял у раскрытого катафалка и вынимал два венка. Один он отдал мальчику. А куда делись дроги с ребенком?

С Финглас-роуд медленным, плетущимся шагом прошли лошади, волоча сквозь похоронную тишину скрипучую подводу, на которой лежала гранитная глыба. Извозчик, шедший впереди, снял шапку.

Теперь гроб. Приехал раньше нас, хоть и мертвый. Лошадь оглядывается на него, перья скособочились от ветра. Тусклый взгляд: хомут жмет, давит какую-нибудь артерию или что-нибудь в этом роде. А знают они, что́ они сюда каждый день возят? Похорон двадцать-тридцать в день, должно быть. И потом еще Маунт-Джером для протестантов. Похороны во всём мире повсюду каждую минуту. Закапывают в спешном порядке партиями с телег. Тысячи в час. Слишком их много на свете.

Из ворот выходили в трауре: женщина и девочка. Впалощекая гарпия, жесткая баба, не дай бог с такой иметь дело. Шляпа набекрень. Лицо у девочки всё в подтеках от грязи и слез, висит у той на руке, следит за ней, ждет сигнала, когда зареветь. Рыбье лицо, бескровное и бледное.

Носильщики подняли гроб на плечи и внесли его в ворота. Какой огромный мертвый вес. Я чувствовал себя еще тяжелей, когда выходил из ванны. Сначала покойник: потом друзья покойника. Корни Келлехер и мальчик несли венки. А кто это рядом с ним? Ах да, зять. Потом все прочие.

Мартин Кэннингхэм шепнул:

– Я чуть не умер от страха, когда вы в присутствии Блума заговорили о самоубийстве.

– Как так? – шепнул м-р Пауэр. – Почему?

– Его отец отравился, – шепнул Мартин Кэннингхэм. – Держал в Эннисе «Отель королевы». Вы же слышали, он сказал, что едет в Клэр. Годовщина.

– Ах ты боже мой! – шепнул м-р Пауер. – Первый раз слышу. Отравился!

Он оглянулся туда, где лицо с темными, задумчивыми глазами было обращено к мавзолею кардинала. Разговаривает.

– Он был застрахован? – спросил м-р Блум.

– Кажется, да, – ответил м-р Кернан, – но полис заложен за крупную сумму. Мартин пытается устроить мальчишку в Артэн^[60].

– Сколько детей после него осталось?

– Пятеро. Нед Ламберт говорит, что попробует устроить девочку к Тодду.

– Грустная история, – тихо сказал м-р Блум. – Пятеро маленьких детей.

– Для жены тяжелый удар, – прибавил м-р Кернан.

– Еще бы, – согласился м-р Блум.

Теперь можете радоваться.

Он поглядел на свои ботинки, наваксенные и начищенные. Она пережила его, потеряла мужа. Для нее он мертвее, чем для меня. Всякий должен кого-нибудь пережить. Говорят умные люди. Женщин на свете больше, чем мужчин. От души ей сочувствую. Ваша ужасная потеря. Надеюсь, вы скоро последуете за ним. Это только вдовы индусов. Пожалуй, выйдет за другого. За него. Нет. Впрочем, кто знает. Вдовство не в моде с тех пор, как умерла старая королева. Везли на лафете. Виктория и Альберт. Панихида во Фрогморе^[61]. Но в конце концов она таки сунула себе в шляпу фиалки. Суетна до глубины души. Всё ради тени. Принц-супруг даже не король. Самое главное был сын. Что-то новое, на что можно было надеяться, непохожее на прошлое, по которому она тосковала. Она никогда не вернется. Кто-нибудь должен уйти первым: один, в землю; и больше никогда не лежать в ее теплой постели.

– Как живете, Саймон? – тихо сказал Нед Ламберт, пожимая руку. – Целую вечность вас не видел.

– Отлично. Что слышно в богоспасаемом городе Корке?

– Я был на бегах в Корк-парке в понедельник на Светлой неделе, – сказал Нед Ламберт. – Всё те же гроши. Жил у Дика Тайви.

– А как почтенный Дик?

– Между ним и небом нет ничего, – ответил Нед Ламберт.

– Вот так раз! – сказал м-р Дэдалус со сдержанным удивлением. – Дик облысел!

– Мартин хочет сделать сбор в пользу детей, – сказал Нед Ламберт и показал пальцем вперед. – Два-три шиллинга с носа. Чтоб не дать им помереть, покуда не выяснится со страховкой.

– Да, да, – нерешительно сказал м-р Дэдалус. – Вон тот впереди, это старший?

– Да, – сказал Нед Ламберт, – рядом с братом жены. А позади него Джон Генри Ментон. Он подписался на фунт.

– Я так и думал, – сказал м-р Дэдалус. – Я не раз говорил бедняге Пэдди, чтоб он за него держался. Джон Генри лучше многих.

– Как это так вышло? – спросил Нед Ламберт. – Пил, должно быть?

– Многие хорошие люди пьют, – сказал м-р Дэдалус, вздохнув.

Они остановились у двери часовни. М-р Блум стоял за мальчиком с венком, смотрел на его гладкие, прилизанные волосы и тонкую морщинистую шею над новеньким, чистеньким воротничком. Бедный мальчик. Он был при том, как отец? Оба без сознанья. В последнюю секунду приходят в себя и узнают в последний раз. Сколько еще дел было! Я должен О'Грэди три шиллинга. Понял ли бы он? Носильщики внесли гроб в часовню. В каком конце голова?

Через секунду он вошел вслед за другими, щурясь в полумраке. Гроб стоял на помосте перед алтарем, по углам – четыре высокие желтые свечи. Всегда перед нами. Корни Келлехер положил на два передних угла по венку, сделал мальчику знак стать на колени. Провожающие стали на колени, каждый у своего пюпитра. М-р Блум стоял позади у купели и, когда все опустились на колени, осторожно выронил из кармана неразвернутую газету и опустился на нее правым коленом. Он осторожно повесил свою черную шляпу на левое колено и, держа ее за поля, набожно склонил голову.

Причетник с медным ведром, в котором что-то было, вышел из дверей. Священник в белом вышел вслед за ним, оправляя одной рукой епитрахиль, прижимая другой маленькую книжку к своему жабьему брюху. Кто будет читать эту книжку? Я, сказал поп.

Он остановился у гроба, и священник, плавно квакая, начал читать свою книжку.

Патер Коффи. Я знаю, что его фамилия похожа на гроб^[62]. Domineamine. А морда у него толстая. Командует всем. Мускульный христианин^[63]. Горе тому, кто на него косо взглянет: священник. Ты – Пётр. Он лопнет сбоку, как овца в клеверном поле, говорит про него Дэдалус. Брюхо у него как у отравленной дворняги. До чего смешные выражения этот человек придумывает! Хххн: лопнет сбоку.

Non intres in judicium cum servo tuo, Domine^[64].

Чувствуют себя более важными, когда над ними молятся по-латыни. Заупокойная месса. Траурные вуали. Почтовая бумага с черной каймой. Имя в церковной книге. Холодно тут. Должно быть, хорошо питается, сидит тут всё утро в темноте, потопывает ножками, ждет следующего, пожалуйста. И глаза как у жабы. С чего у него так брюхо вспучило? У Молли пучит живот от капусты. Воздух здесь такой, может быть? Точно у него брюхо полно газов. Тут, должно быть, чертовски много газов. Мясники, например: становятся как сырые бифштексы. Кто это мне рассказывал? Мервин Браун^[65]. Под сводом Сент-Вербэрга^[66] чудесный старинный орган, сто пятьдесят, иногда приходится делать дырки в гробу, чтобы газ вышел, и поджигать его. Так и дует оттуда: голубой. Вдохнешь его раз, и каюк.