Коленная чашечка у меня болит. Ой! Вот так лучше.
Священник достал из ведра, поданного причетником, палку с набалдашником и помахал ею над гробом. Потом он перешел на другую сторону и опять помахал. Потом он вернулся и положил ее обратно в ведро.
Всё точно написано: он обязан так делать.
Et ne nos inducas in tentationem[67].
Причетник отвечал пискливым дискантом. Я часто думал, надо брать в услужение мальчиков. Так лет до шестнадцати. Потом, разумеется…
Кажется, это была святая вода. Сыпал из нее сон. Должно быть, ему здорово надоело махать этой штукой над любым трупом, какой ему ни притащат. Не мешало бы ему посмотреть, над кем он машет. Каждый день свежая порция: мужчины средних лет, старухи, дети, умершие от родов женщины, бородатые мужчины, лысые дельцы, чахоточные девушки с крошечными, воробьиными грудями. Круглый год он говорил одни и те же слова молитвы над ними и кропил их водой: сном. Теперь Дигнэма.
– In paradisum[68].
Сказал, что он переселился в рай или находится в раю. Говорит это над каждым. Скучное занятие. Но должен же он что-то говорить. Священник закрыл свою книжку и ушел в сопровождении причетника. Корни Келлехер отворил боковые двери, вошли могильщики, опять подняли гроб, вынесли его и поставили на тачку. Корни Келлехер дал один венок мальчику, а другой зятю. Все вышли вслед за ними через боковые двери на свежий, серый воздух. М-р Блум вышел последним, засовывая газету в карман. Он строго смотрел в землю, покуда тачка не свернула налево. Металлические колеса мололи гравий с резким скрежещущим криком, и стадо грубых сапог топало за тачкой по аллее могил.
Та-ри, та-ра, та-ри, та-ра, ти-ру. Батюшки, здесь нельзя петь.
– Могила О'Коннелла, – тихо сказал м-р Дэдалус.
Кроткие глаза Пауэра глянули на вершину величавого конуса.
– Он покоится, – сказал он, – среди своего народа, старый Дан О. Но сердце его погребено в Риме. Как много погребено здесь разбитых сердец, Саймон!
– Ее могила вон там, Джэк, – сказал м-р Дэдалус. – Вскоре я лягу подле нее. Да призовет Он меня к Себе, когда Ему будет угодно.
Он съежился и начал тихо плакать про себя, слегка спотыкаясь на ходу. Пауэр взял его под руку.
– Ей там лучше, – сказал он мягко.
– Я надеюсь, – сказал м-р Дэдалус, слабо всхлипывая. – Надеюсь, что она на небесах, если они существуют.
Корни Келлехер вышел из рядов и пропустил процессию вперед.
– Какая грустная история, – вежливо начал м-р Кернан.
М-р Блум закрыл глаза и дважды грустно наклонил голову.
– Все уже надевают шляпы, – сказал м-р Кернан. – Я думаю, мы можем сделать то же самое. Мы последние. Это кладбище прямо ловушка.
Они надели шляпы.
– Его преподобие читал мессу слишком быстро, как по-вашему? – сказал м-р Кернан неодобрительно.
М-р Блум строго кивнул, поглядел в быстрые, налитые кровью глаза. Таинственные глаза, проникающие в тайну глаза. Кажется, масон: не наверно. Опять рядом с ним. Мы последние. В одной лодке. Надеюсь, он еще что-нибудь скажет.
М-р Кернан прибавил:
– Богослужение в протестантской церкви на Маунт-Джером гораздо проще, производит больше впечатления, должен признаться.
Блум осторожно согласился. Язык, конечно, совсем другое дело.
М-р Кернан сказал торжественно:
– Я есмь воскресение и жизнь. Это хватает за сердце.
– Определенно, – сказал м-р Блум.
Может быть, и сердце, но какое до всего этого дело тому, в ящике шесть на два фута, пятками на маргаритках? Не за что хватать. Средоточие всех чувств. Разбитое сердце. В сущности, всего-навсего насос, перекачивающий ежедневно тысячи галлонов крови. В один прекрасный день он закупоривается, и – конец всему. Сколько их тут лежит кругом: легких, сердец, печеней. Старые, ржавые насосы: ну их к черту! Воскресение и жизнь. Раз ты мертв, ты мертв. Эта идея о Страшном суде. Всех вытащат из гробов. Лазарь, иди вон! И он пришел шестым и проиграл скачки. Встань. Страшный суд. Все начнут тогда искать свои печени, легкие и прочее барахло. Попробуй найди всё в одно утро. Пыли на вес пенни в черепе. В весе пенни двенадцать граммов. Монетный вес.
Корни Келлехер поравнялся с ними.
– Всё идет как по маслу, – сказал он. – Что?
Он поглядел на них выпученными глазами. Плечи как у полицейского. Ну тебя с твоим трам-тарарамом.
– Как и следовало ожидать, – сказал м-р Кернан.
– Что? А? – сказал Корни Келлехер.
М-р Кернан успокоил его.
– Кто это там сзади, с Томом Кернаном? – спросил Джон Генри Ментон. – Мне его лицо знакомо.
Нед Ламберт оглянулся.
– Блум, – сказал он. – Мадам Мэрион Твиди, та, что пела, то есть поет. Она его жена.
– Совершенно верно, – сказал Джон Генри Ментон. – Я давно ее не видел. Она была красивой женщиной. Я танцевал с ней, постойте-ка, шестнадцать, семнадцать невозвратных лет тому назад, у Мата Диллона, в Раундтауне. Хороший был кусочек.
Он оглянулся.
– Кто он такой? – спросил он. – Чем он занимается? Кажется, он по писчебумажной части? Помнится, мы с ним как-то повздорили за игрой в шары.
Нед Ламберт улыбнулся.
– Верно, – сказал он, – служил у Висдом Хели. Вояжером по промокательной бумаге.
– Господи, – сказал Джон Генри Ментон, – как она могла выйти за такого болвана? Она тогда была бедовая баба.
– И сейчас такая, – сказал Нед Ламберт. – А он сборщик объявлений.
Большие глаза Джона Генри Ментона устремились вперед.
Тачка свернула в боковую аллею. Тучный господин, скрытый кустарником, благоговейно снял шляпу. Могильщики притронулись к козырькам.
– Джон О'Коннелл, – сказал м-р Пауэр, довольный. – Он никогда не забывает друзей.
М-р О'Коннелл молча пожал всем руки. М-р Дэдалус сказал:
– Вот я и опять посетил вас.
– Мой дорогой Саймон, – сказал смотритель кладбища тихим голосом, – я вовсе не хочу, чтобы вы были моим клиентом.
Поздоровавшись с Недом Ламбертом и Джоном Генри Ментоном, он пошел рядом с Мартином Кэннингхэмом, поигрывая за спиной двумя ключами.
– Слышали историю, – спросил он их, – про Молкэхи из Кума?
– Я не слышал, – сказал Мартин Кэннингхэм.
Они как по команде склонили свои цилиндры, а Хайнз подставил ухо. Смотритель зацепил большими пальцами золотую часовую цепочку и конфиденциально нагнулся к их пустым улыбкам.
– История начинается с того, – сказал он, – что однажды туманным вечером двое пьяных явились сюда на могилу какого-то их друга. Они заявили, что его зовут Молкэхи из Кума, и им указали, где он лежит. Долго блуждали они в тумане, покуда наконец не нашли могилу. Один из них читает по буквам имя: Теренс Молкэхи. Другой поднимает голову и видит статую Спасителя, поставленную вдовой покойного.
Смотритель посмотрел на памятник, мимо которого они шли. Потом продолжал:
– И говорит, поглядев на священное изображение: ни капли сходства! Какой же это, говорит, Молкэхи, что ты мне рассказываешь?
Вознагражденный улыбками, он отстал и заговорил с Корни Келлехером; он взял у него бумаги, перелистал их и просмотрел на ходу.
– Всё это нарочно, – объяснил Мартин Каннингхэм Хайнзу.
– Я знаю, – сказал Хайнз, – знаю.
– Чтоб подбодрить, – сказал Мартин Каннингхэм. – По доброте душевной, не что иное.
М-р Блум подивился на толстое брюхо смотрителя. Все стараются быть с ним в хороших отношениях. Приличный человек этот Джон О'Коннелл, настоящий крепкий парень – как в объявлении о ключах Киз: не бойтесь, никто не пройдет, все виды пропусков отменены. Habeas corpus. Надо будет после похорон заняться этим объявлением. Я, кажется, написал «Болс-бридж» на том конверте, которым я накрыл письмо к Марте, когда она вошла и помешала мне. Надеюсь, оно не попало в ящик для неотправленных писем. Не мешало бы побриться. Седая колючая борода. Это первый признак, волосы седеют, и настроение портится. Серебряные нити в серых волосах. Смешно это, быть его женой. Откуда у него только взялась смелость сделать девице предложение? Переезжай ко мне, будем жить на кладбище. Соблазняет. Сначала ее, должно быть, захватило. Ухаживать за смертью. Ночами тени бродят, а кругом лежат мертвые. Тени кладбища, когда зевают могилы, и Даниэль О'Коннелл, несомненно, потомок; кто это утверждал, что он был удивительно плодовитый человек и притом великий католик, точно гигант во мраке? Блуждающий огонек. Газ из могил. Должен отвлекать ее внимание, чтобы она вообще забеременела. Женщины особенно возбудимы. Рассказывать ей в постели историю о привидениях, чтобы она заснула. Ты когда-нибудь видела привидение? А я да. Была непроглядная ночь. Часы только что пробили двенадцать. Здорово целуются, если их как следует взвинтить. Шлюхи на турецких кладбищах. Если поймать молодой, можно всему научить. Тут можно подцепить молодую вдовушку. Мужчины это любят. Любовь среди могил. Ромео. Приправа к удовольствию. В царстве смерти мы живы. Оба конца сходятся. Муки Тантала для бедных мертвецов. Запах поджариваемого бифштекса для голодных, грызущих корку. Появляется желанье. Молли хотела у окна. Как-никак у него восемь детей.
