Многих на его глазах опускали в могилу, вот тут они лежат вокруг него, поле за полем. Священные поля. Было бы больше места, если бы хоронили стоя. Сидя или на коленях не годится. Стоя. Если случится землетрясение, покажется голова и простертая ввысь рука. Всю землю надо разбить на соты: прямоугольные клетки. А в какой он чистоте его содержит: подстриженная трава и бордюрчики. Свой сад майор Гэмбл называет Маунт-Джером^[69]. Так оно и есть. Надо бы посадить мак. Китайские кладбища с исполинскими маками дают самый лучший <..>, мне Мастянский говорил. Ботанический сад как раз напротив. Кровь, просачиваясь в землю, дает новую жизнь. Тот же принцип, что у евреев, убивавших, говорят, христианских мальчиков. У каждого своя цена. Хорошо сохранившийся, жирный джентльменский труп недавно скончавшегося Вильяма Вилькинсона, бухгалтера-эксперта, три фунта тринадцать и шесть. С благодарностью.

Во всяком случае, почва чрезвычайно жиреет от трупного удобрения; кости, мясо, ногти, костехранилища. Ужасно. Зеленеют и розовеют, разлагаются. Моментально гниют в тощей сырой земле. Худые старики покрепче. Становятся солеными, что ли, вроде сыра. Потом чернеют, сукровица из них сочится. Потом высыхают. Мертвые головы. Клетки, или как их там, конечно, продолжают жить. Изменяются. Фактически вечная жизнь. Ничем не питаются, питаются собой.

Только червей, должно быть, чертовски много. Земля, наверно, прямо кишит ими. Прямо голова крюжится. Те чюдные маленькие девочки на пляже. А он довольно весело взирает на всё это. Испытывает чувство превосходства, когда видит, как других закапывают раньше его. Интересно, как он относится к жизни, острит: согревает себе сердечную полость. С бюллетенем. Спэрджон вознесся в небо сегодня в четыре часа пополуночи. Одиннадцать часов пополудни (конец занятий). Еще не прибыли. Пётр. Сами мертвые – мужчины наверняка – хотели бы услышать какую-нибудь остроту, а женщины – узнать, какие нынче моды. Сочную грушу или дамский пунш, горячий, крепкий и сладкий. От сырости. Надо же когда-нибудь посмеяться, тогда уж лучше так. Могильщики в «Гамлете». Показывает глубочайшее знание человеческого сердца. По поводу мертвых нельзя шутить по меньшей мере два года. De mortuis nil nisi prius^[70]. Сначала пусть кончится траур. Трудно представить себе свои похороны. Что-то вроде шутки. Прочтите объявление о вашей смерти – говорят, будете дольше жить. Дает новую зарядку. Новый контракт на жизнь.

– Сколько у вас на завтра? – спросил смотритель.

– Двое, – сказал Корни Келлехер. – В половине десятого и в одиннадцать.

Провожающие разбились на группы и, осторожно обходя могилы, выстроились по обе стороны ямы. Могильщики принесли гроб и поставили его передним концом на край ямы, обвязав веревками.

Хоронят. Мы Цезаря пришли похоронить^[71]. Его мартовские или июньские иды. Он не знает, кто тут есть, а ему и плевать.

Что это там за тощий тип в макинтоше? Кто это такой, интересно знать? А в конце концов, не всё ли равно. Вечно встречаешь кого-нибудь, о ком меньше всего думаешь. Человек может всю жизнь прожить в одиночестве. Ну да, может. Только надо иметь кого-нибудь, чтобы зарыл тебя, когда ты умрешь, впрочем могилу можно самому вырыть. Что мы и делаем. Только люди хоронят. Нет, муравьи тоже. Первое, о чем думаешь. Похоронить мертвеца. Вот Робинзон Крузо был верен природе. А Пятница и похоронил его. Пятница всегда хоронит Четверг, если вдуматься.

Ах, бедный Робинзон Крузо,

Как это тебя угораздило?^[72]

Бедный Дигнэм. В последний раз лежит на земле в своем ящике. Подумать только, какое количество ящиков – зря расходуют лес. Насквозь изъеден. Надо бы изобрести изящные носилки с этаким спуском, так и спускать их. Так-то так, только будут претензии, чтоб не хоронили с чужих носилок. Этакие чудаки. Положите меня в родную землю. Пригоршня пыли из Святой земли. Только мать и мертворожденного ребенка можно хоронить в одном гробу. Понимаю, что это значит. Понимаю. Чтобы оберегать его как можно дольше даже в земле. Дом ирландца – его гроб. Бальзамирование в катакомбах, мумии, тот же принцип.

М-р Блум стоял далеко позади, со шляпой в руке, считая обнаженные головы. Двенадцать. Со мной тринадцать. Нет. Тот, что в макинтоше, тринадцатый. Роковое число. Откуда он, черт побери, взялся? В часовне его не было, я готов поклясться. Дурацкое это суеверие насчет тринадцати.

Из хорошего, мягкого материала у Неда Ламберта костюм. Красноватый оттенок. У меня был в этом роде, когда мы жили на Ломбард-стрит. Он был когда-то франтом. По три раза в день менял костюм. Надо дать Мессиасу перелицевать мой серый костюм. Фу-ты! Он же крашеный. Его жена – я забыл, он не женат – или хозяйка могла бы для него вытаскивать нитки.

Гроб исчезал из виду, люди, стоящие на мостках над могилой, широко расставив ноги, спускали его. Они потянули, готово: и все без шапок. Двадцать.

Пауза.

Если бы мы все вдруг стали кем-нибудь другим.

Вдали закричал осел. Дождь. Совсем не так уж глуп. Говорят, никто никогда не видел мертвого осла^[73]. Стыдятся смерти. Прячутся. Бедный папа тоже ушел.

Мягкий, сладкий ветерок обвевал обнаженные головы шепотом. Шепот. Мальчик у изголовья могилы двумя руками держал венок, спокойно глядя в черную открытую яму. М-р Блум встал позади дородного доброжелательного смотрителя. Сюртук хорошо сшит. Всех разглядывает – должно быть, примеривает, кто следующий. Да, покой надолго. Больше ничего не чувствовать. Только ту секунду чувствуешь. Чертовски, должно быть, неприятно. Сначала невозможно поверить. Ошибка, должно быть: кто-нибудь другой. Обратитесь в дом напротив. Подождите, я еще не хочу. Я еще не… Потом затемненная комната смерти. Света требуют. Вокруг шепчутся. Не хотите ли священника. Потом беготня, суетня. Делириум, всё, что ты всю жизнь скрывал. Борьба со смертью. Сон у него какой-то неестественный. Нажмите на нижнее веко. Следят, не заострился ли у него нос, не отвалилась ли у него челюсть, не пожелтели ли у него пятки. Убирают из-под головы подушки, пусть кончается на полу, всё равно ничего не поделаешь^[74]. Дьявол на картине «Смерть грешника», показывающий ему женщину. Помирает, до того хочется обнять ее в рубашке. Последний акт «Лючии». Ужель тебя я не увижу? Бац! умирает. Наконец-то^[75]. Еще немножко поговорят о тебе: забудут. Не забудьте помолиться о нем. Помяните его в ваших молитвах. Даже Парнелла. Потом очередь за ними: один за другим валятся в яму.

Ныне мы молимся за упокой его души. Надо надеяться, вам не плохо и вы не в аду. Славная перемена воздуха. Со сковородки жизни в огонь чистилища.

А сам-то он думает о яме, которая его ожидает? Говорят, если вздрогнешь на солнце, значит вспомнил. Кто-то прошел по ней. Первый звонок. Скоро и тебе. Моя в том конце, напротив Фингласа, купил себе там место. Мама, бедная мама, и маленький Руди.

Могильщики взялись за лопаты и стали наваливать тяжелые комья глины на гроб. М-р Блум отвернулся. Что, если он еще жив? Фу! Черт возьми, до чего это паршиво! Нет, нет. Он мертв, конечно. Конечно, он мертв. В понедельник умер. Надо издать закон, чтобы для верности прокалывали сердце или проводили в гроб электрический звонок или телефон и чтоб было какое-нибудь отверстие для воздуха, прикрытое полотном. Сигнал бедствия. Три дня. Летом это довольно долго. И как только уверенность, что всё, – моментально от них избавляться.

Глина падала глуше. Уже начинается забвение. С глаз долой, из сердца вон.

Смотритель отошел на несколько шагов и надел шляпу. Хватит с него. Провожающие успокаивались один за другим и скромно надевали шляпы. М-р Блум надел шляпу и поглядел вслед дородной фигуре, быстро удалявшейся по лабиринту могил. Спокойно, уверенный в себе, шел он по полям скорби^[76].

Хайнз что-то заносит в записную книжку. А, фамилии. Да ведь он их все знает. Нет: подходит ко мне.