– Я записываю имена, – шепнул Хайнз. – Как вас зовут по имени? Я не помню точно.

– Л, – сказал м-р Блум, – Леопольд. И запишите также Мак-Коя. Он меня просил.

– Чарли, – сказал Хайнз, записывая. – Я знаю. Он когда-то работал во «Фримэне».

Действительно работал, до того, как устроился в морге у Луиса Бэрна. Превосходная идея для врачей – вскрытие трупов. Находят то, что, им кажется, они знают. Он умер во вторник. Его выгнали. Удрал с деньгами за несколько объявлений. Чарли, ты мой душка^[77]. Вот почему он меня просил. Ну, ладно, не беда. Всё в порядке, Мак-Кой. Спасибо, старина; премного обязан. Пусть остается со своим обязательством: ничего не стоит.

– Послушайте, – сказал Хайнз, – а вы не знаете того парня, в этом, того парня, что стоял там, на нем еще был этот…

Он поглядел по сторонам.

– Макинтош. Да, я его видел, – сказал м-р Блум. – А где он теперь?

– Мак-Интош, – сказал Хайнз, записывая. – Я его не знаю. Это его фамилия?

Он отошел, глядя по сторонам.

– Нет, – начал м-р Блум, обернулся и остановился. – Слушайте, Хайнз.

Не слышит. Что? Куда он пропал? Ни следа. Что за чушь! Кто-нибудь видел? Ка е эл эл и. Стал невидимым. Господи Боже мой, что с ним случилось?

Седьмой могильщик остановился подле м-ра Блума и поднял свободную лопату.

– Ах, простите!

Он поспешно отошел в сторону.

Глина, коричневая, влажная, стала видима в яме. Она поднималась почти через край. Насыпь влажных комьев росла всё выше, росла, и могильщики бросили лопаты. Снова все на несколько секунд сняли шляпы. Мальчик прислонил свой венок к углу: зять свой – к куче. Могильщики надели шапки и понесли облепленные землей лопаты к тачке. Потом слегка постукали ими о землю – чисто. Один нагнулся и снял с лопаты длинный пучок травы. Другой отделился от товарищей и медленно пошел, держа на плече свое синеблещущее оружие. Еще один молча сматывал у изголовья могилы канат, на котором спускали гроб. Его пуповина. Зять, отвернувшись, сунул ему что-то в свободную руку. Безмолвная благодарность. Сожалею, сэр: беспокойство. Кивок. Знаю. Это вам.

Провожающие уходили медленно, без цели, боковыми тропинками, на минутку останавливаясь, чтобы прочесть имя на плите.

– Пойдем кругом, мимо могилы вождя^[78], – сказал Хайнз. – У нас еще есть время.

– Пойдем, – сказал м-р Пауэр.

Они свернули направо, вслед за своими медленными мыслями. Беззвучный голос м-ра Пауэра сказал благоговейно:

– Говорят, его вовсе и нет в могиле. В гроб будто бы положили камни. Настанет день – и он вернется.

Хайнз покачал головой.

– Парнелл никогда не вернется, – сказал он. – Он лежит здесь, всё, что в нем было смертного. Мир праху его.

М-р Блум, никем не замеченный, пошел вдоль аллеи грустных ангелов, крестов, сломанных колонн, фамильных склепов, каменных надежд, молитвенно поднимавших очи горе, сердец и рук старой Ирландии^[79]. Гораздо умней было бы все эти деньги потратить на помощь живым. Молитесь за упокой его души. А кто-нибудь в самом деле молится? Сунули в землю, и дело с концом. Как в угольную яму. Потом сваливают в кучу, чтобы скорей отвязаться. День всех усопших. Двадцать седьмого приду на его могилу. Десять шиллингов садовнику. Выпалывает сорные травы. Сам уже старик. Согнувшись пополам, щелкает ножницами. На пороге смерти. Покинувший. Ушедший из жизни. Как будто они это делают добровольно. Дали дуба, все до одного. Который сыграл в ящик. Гораздо интересней, если бы было сказано, кто они такие были. Такой-то и такой-то, каретник. Я был вояжером по линолеуму. Я платил пять шиллингов за фунт. Или у женщины, со сковородкой. Я чудно готовила тушеное мясо по-ирландски. Эклога на сельском кладбище названье стихотворенья чье это не то Вордсворта не то Томаса Кэмпбелла^[80]. Обрел вечный покой, говорят протестанты. Как у старого д-ра Муррена. Великий врач призвал его к себе. Ну конечно, для них это божья пашня^[81]. Чу́дная загородная дача. Всё заново оштукатурено и окрашено. Идеальный уголок, можно спокойно покурить и почитать Church Times. Брачные объявления без всяких прикрас. Ржавые венки висят на шестах, гирлянды из бронзовых листьев. Лучше бы превратить всё это в деньги. Впрочем, цветы поэтичней. А эти приедаются, никогда не вянут. Ничего не выражают. Иммортели.

Птица сидела, как ручная, на тополевой ветке. Точно набитая. Точно подарок на свадьбу, который нам преподнес гласный Купер. Кш! Ни с места. Знает, что тут нет рогаток, нечем в нее стрелять. Мертвое животное еще грустней. Мусинька-пусинька хоронит маленькую мертвую птичку на кухне в спичечной коробке, венок из маргариток и осколки пестрого стекла на могилу.

А это святое сердце: показывает. Нараспашку. Должно бы быть сбоку и красное, как настоящее сердце. Ирландская святыня или что-то в этом роде. Вид почему-то очень недовольный. К чему всё это? Может, птицы прилетят и будут клевать, как у того мальчика с фруктами в корзине^[82], но он сказал нет, потому что они могли испугаться мальчика. Это Аполлон был.

Как их много. Все когда-то гуляли по Дублину. В бозе почили. Что ты ныне есть, тем некогда были мы.

Кстати, как их всех запомнить? Глаза, походка, голос, ну, голос, да: граммофон. Держите граммофон в каждой могиле или в каждом доме. После обеда в воскресенье. Поставь-ка бедного дорогого прадедушку. Краараак. Аллооалло чрезвычайнорад краак чрезвычайнорадвидетьвасопять аллоалло чревзра коптфс. Напоминает голос, как фотография лицо. Иначе как вы вспомните лицо через пятнадцать лет? Чье, например? Например, того парня, что умер, когда я служил у Висдом Хели.

Ртстстр! Камешки гремят. Обожди. Стоп.

Он напряженно заглянул в каменный склеп. Какое-то животное. Подожди. Вот оно бежит.

Жирная серая крыса пробежала вдоль стены склепа, гремя камешками. Старожил: прадедушка: знает все ходы и выходы. Серое проползло под плинтус, свернулось под ним. Тут клад спрятать хорошо.

А кто тут лежит? Покоятся останки Роберта Эмери. Кажется, Роберта Эммета хоронили здесь при свете факелов^[83].

Теперь хвост исчез.

Этакая бестия в одну минуту с тобой справится. Дочиста обгложет кости, плевать ей, кто и что. Обыкновенная пища для них. Труп – это испортившееся мясо. Ну а сыр что такое? Труп молока. Я читал в «Путешествиях в Китай»^[84]: китайцы говорят, что белый воняет трупом. Сжигать лучше. Священники слушать об этом не хотят, хлопочут за конкурирующую фирму. Оптовые сжигатели и поставщики голландских печей. Эпоха чумы. Ямы с негашеной известью, сжигают дотла. Живодерня. Прах к праху. Или хоронить в море. Где это башня молчания парсов^[85]? Съеден птицами. Земля, огонь, вода. Говорят, приятней всего тонуть. В один миг проносится вся жизнь. А снова возвращаться к жизни – нет. А в воздухе хоронить никак нельзя. С воздухоплавательной машины. Интересно, скоро ли распространится новость, когда спустят свежего? Подземное сообщение. Мы от них и научились. Нисколько бы не удивился. Регулярное здоровое питание для них. Еще и умереть как следует не успеешь, а мухи уже тут как тут. Учуяли Дигнэма. На вонь не обращают внимания. Белая, как соль, рассыпчатая трупная каша: на запах, на вкус как сырая белая репа.

Впереди мерцали ворота: еще отперты. Обратно в мир. Довольно. Всякий раз приближаешься на шаг. В последний раз, когда я тут был, хоронили миссис Синико^[86]. Бедный папа тоже. Любовь, которая убивает. Даже разрывают ночами землю с фонарем, вроде того случая, что я читал, ищут свежепогребенных женщин или даже разлагающихся с открытыми трупными язвами. Сразу мороз по коже. Я явлюсь к тебе после смерти. Мой дух явится к тебе после смерти. Есть другой мир после смерти, называется ад. Я терпеть не могу тот другой мир, писала она. Я тоже. Еще много чего можно увидеть, и услышать, и почувствовать. Чувствовать подле себя живые, теплые существа. Пусть они спят в своих червивых постелях. До меня еще очередь не дошла. Теплая полнокровная жизнь.