Из боковой аллеи вынырнул Мартин Кэннингхэм, говоря что-то серьезное.
Стряпчий, я думаю. Я знаю его лицо. Ментон. Джон Генри, стряпчий, комиссионер по клятвам и присягам. Дигнэм часто ходил в его контору. Мат Диллон, давным-давно. Веселые вечеринки у Мата. Холодная дичь, сигары, бокалы. Поистине золотое сердце. Да, Ментон. Чуть не лопнул от бешенства в тот вечер на площадке для игры из-за того, что я налетел на него. Чистая случайность: мой косой бросок. С того момента он меня и невзлюбил. Ненависть с первого взгляда. Молли и Флуи Диллон под руку под кустом сирени, хохотали. Такие, как он, всегда смертельно обижаются, когда присутствуют женщины.
На цилиндре сбоку пролом. В карете, наверно.
– Простите, – сказал м-р Блум подле них.
Они остановились.
– У вас цилиндр слегка помялся, – сказал м-р Блум и показал. Джон Генри Ментон секунду смотрел на него, не шевелясь.
– Вот тут, – помог Мартин Кэннингхэм и тоже показал.
Джон Генри Ментон снял цилиндр, выправил складку и тщательно обтер ворс рукавом. Он снова напялил цилиндр на голову.
– Теперь всё в порядке, – сказал Мартин Кэннингхэм.
Джон Генри Ментон дернул головой в знак благодарности.
– Благодарю вас, – сказал он коротко.
Они пошли к воротам. М-р Блум уныло поплелся сзади, на расстоянии нескольких шагов, чтобы не подслушивать. Мартин поучал. Мартин может обкрутить такого болвана вокруг пальца так, что тот даже не заметит.
Глаза как у устрицы. Ничего. После еще пожалеет, когда поймет. Превосходство на моей стороне таким образом.
Благодарю вас. Как мы сегодня утром великолепны.
Анри Матисс, 1935 год, из серии «Улисс» из шести гравюр,
29,9 × 21 см
Джеймс Джойс и Валентин Стенич
Я лично знал этого человека, мало того – он был моим другом. Его упомянул в одной из своих статей Александр Блок, назвав его денди. Статья эта проникнута ужасом перед опустошенностью молодых людей из интеллигенции, занимающихся литературой, имеющих вкус, в общем одаренных, но без внутреннего идеала, без устремления и, что еще хуже, понимающих свой холод и даже гордящихся этим холодом. Человек, о котором я пишу, представился Блоку как бы даже вестником этих людей. Он был одет с иголочки, и Блоку пришло на ум определение денди.
Имя его было Валентин, фамилия Стенич. Он был близорук и носил очки всегда хорошей выделки, большие очки со стеклами. <..> На мой взгляд, он был красив, только той красотой, которую признают мужчины. Я так и вспоминаю Стенича, смотрящего на меня через очки, в которых плавают отражения либо окна, либо белой скатерти ресторанного стола, либо моего лица, уменьшенных до размеров микромира.
Российский государственный архив литературы и искусства [далее – РГАЛИ]. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 526
В фонде Юрия Олеши сохранился приведенный выше недатированный набросок воспоминаний о друге и коллеге – Валентине Иосифовиче Стениче (1897–1938). Несмотря на то, что жили они в разных городах – Олеша в Москве, Стенич в Ленинграде, – подружились литераторы достаточно коротко. Оба любили шумные застолья, остроумные беседы. Дружба продолжалась вплоть до ареста Стенича 14 ноября 1937 года. Через год, после жестокого и фальсифицированного следствия, Стенич был уничтожен карательными органами Наркомата внутренних дел РСФСР 21 сентября 1938 года по выдуманному «делу контрреволюционной ленинградской писательской организации», вместе с Бенедиктом Лившицем, Вильгельмом Зоргенфреем и Юрием Юркуном. Родственникам палачи солгали, что расстрелянные всего лишь приговорены к десяти годам лагерных работ, поэтому вскоре за Стенича ходатайствовали Сергей Эйзенштейн, Михаил Зощенко, Николай Черкасов, Валентин Катаев и другие, конечно безрезультатно. Реабилитирован Стенич был в 1957 году.
Даже краткую биографию Валентина Стенича написать сложно; она получается какая-то «остап-бендеровская»: между малочисленными фактами зияют большие лакуны, заполненные легендами и анекдотами, которые сохранила память мемуаристов (Н. Чуковского, Л. Жуковой, Н. Мандельштам, Д. Дос Пассоса, С. Юткевича, М. Ардова, Л. Левина). Отцом нашего героя был петербургский как будто бы коммерсант и коллекционер Иосиф Семенович Сметанич (да-да, Стенич – это псевдоним; после смерти Иосифа Сметанича в 1935 году вдова отдала коллекцию в Русский музей). Учился будущий переводчик в легендарной немецкой Реформатской школе, иначе – Петришуле. Из небытия истории Валентин Стенич появляется в январе 1918 года, и об этом случае вспомнил Олеша в своем наброске. 30 января Александр Блок побывал на художественном вечере, провожал его потом до дому «юноша Стэнч», как записал имя в дневнике Блок. Сказанное по дороге Стеничем произвело на великого поэта такое впечатление, что главные слова он доверил не только дневнику, но и печатному станку. 21 июня 1918 года в газете «Жизнь» был опубликован очерк Блока «Русские дэнди», посвященный знакомству и разговору со Стеничем. Вот фрагмент разговора:
«Он продолжал равнодушно:
– Я слишком образован, чтобы не понимать, что так дальше продолжаться не может и что буржуазия будет уничтожена. Но если осуществится социализм, нам останется только умереть; пока мы не имеем понятия о деньгах; мы все обеспечены и совершенно неприспособленны к тому, чтобы добывать что-нибудь трудом. Мы живем только стихами; в последние пять лет я не пропустил ни одного сборника.
– Неужели вас не интересует ничего, кроме стихов? – почти непроизвольно спросил наконец я.
Молодой человек откликнулся, как эхо:
– Нас ничего не интересует, кроме стихов. Ведь мы – пустые, совершенно пустые.
Я мог бы ответить ему, что если все они пусты, то не все стихи пусты; но я не мог так ответить, потому что за его словами была несомненная искренность и какая-то своя правда. <..>
– Вы же ведь и виноваты в том, что мы – такие.
– Кто – мы?
– Вы, современные поэты. Вы отравляли нас. Мы просили хлеба, а вы нам давали камень.
Я не сумел защититься; и не хотел; и… не мог. Мы простились – чужие, как встретились.
Так вот он – русский дендизм XX века! Его пожирающее пламя затеплилось когда-то от искры малой части байроновской души; во весь тревожный предшествующий нам век оно тлело в разных Брэммелях, вдруг вспыхивая и опаляя крылья крылатых: Эдгара По, Бодлера, Уайльда; в нем был великий соблазн – соблазн „антимещанства“; да, оно попалило кое-что на пустошах „филантропии“, „прогрессивности“, „гуманности“ и „полезностей“; но, попалив кое-что там, оно перекинулось за недозволенную черту» (Блок не стал переносить из дневника слова Стенича о знании четырех языков, о регулярном намерении покончить с жизнью, да и вместо лермонтовских хлеба и камня Стенич говорил о каше и амброзии).
Далее наступают легендарные времена Гражданской войны: Стенич командует дивизией, Стенича приговаривают к расстрелу, но вместо этого выгоняют из партии большевиков etc. Несомненно одно: с 1924 года Валентин Стенич оседает в Ленинграде и становится профессиональным и весьма плодовитым переводчиком художественной литературы. Этим делом он главным образом и жил вплоть до репрессии и гибели.
Итак, Стенич – признанный и незаурядный литератор-переводчик; он дважды женится (вдова Любовь Фейнберг-Большинцова, тоже переводчица, надолго его переживет, будет хранить память о погибшем и скончается в 1981 году); известны его ленинградские адреса: Набережная реки Мойки, дом 62 и Набережная канала имени Грибоедова, дом 9 (на втором доме есть памятная табличка «Последнего адреса»). Но легендарное существование продолжается. В мемуарах современников встречаются анекдоты о Стениче или остроты, брошенные им. Стенич унес бедро или ребро Гоголя во время церемонии перенесения праха; Стенич сравнил писательский дом с шашлыком… из мерзавцев; Стенич ужаснулся, что страной правит человек с таким узким лбом; Стенич предрек массовые репрессии: «мы нам покажем». Как и бывает с легендами, установить, что было сказано или сделано Стеничем, не представляется возможным, да и необходимым: легенды есть легенды. К сожалению, арест и репрессия человека сопровождались обычно изъятием домашних архивов при обыске – утрачен и архив Стенича. Уцелели лишь редкие автографы, по ним возможно более верно судить об остроумии и темпераменте Валентина Стенича. Вот ироническое начало его письма к другу – Виктору Ардову:
