Шасси вышли. Боялся, что их заклинит, но вроде бы обошлось. Израненная машина дрожит и вибрирует. До земли уже меньше метра. Подтягиваю ручку на себя, приподнимаю нос. Колеса коснулись полосы. Небольшой отскок и снова касание. Заскрипели тормоза, – пневматика работает…

Мотор заглох на коротком пробеге. «ЯК» покачнулся и остановился.

Сижу, не в силах пошевелиться. Ко мне несется полуторка.

Солнце кровавой каплей стекает к горизонту. Его предзакатные лучи едва пробиваются сквозь висящую у земли гарь.

На сегодня фронтовой день для меня закончен.

Вечером, после ужина у меня состоялся откровенный разговор с командиром полка.

Из крайнего вылета не вернулся командир эскадрильи старший лейтенант Ерофеев. Оба его ведомых, как и я, едва дотянули до аэродрома. Дима Поздниченко погиб. Не смог выпрыгнуть из объятой пламенем машины.

Потери не добавили рассудительности: я не сдержался и с глазу на глаз высказал майору все, что думаю. А накопилось много.

– Скворцов, вы сделал все, что смогли! – выслушав меня, резко ответил Земцов.

– Вот именно, товарищ майор! Мы сделали, что смогли! А подойди мы к линии фронта парами, на трех-четырех тысячах, то мы бы сделали все, что захотели! Здесь – разница! И цена этой разницы – наши жизни! Вы же боевой летчик. Если мы с вами, к примеру, сойдемся в учебном бою, но я буду на двух тысячах, а вы – на тысяче метров, то кто из нас выиграет? Вы ведь все это сами прекрасно знаете!

– Тон умерь, лейтенант!.. Я тебя услышал. Подумаю. Свободен.

Земцов, – нормальный мужик. Сказал «подумаю», значит так и будет. Надо дать ему время. Пусть он спокойно осмыслит сказанное.

Я вышел на улицу.

Мяту́щаяся разрывами ночь рвет горизонт частыми вспышками осветительных ракет. Линия фронта глухо вздрагивает, рассыпаясь тревожащим пулеметным огнем. Редкие кучевые облака на фоне зарниц кажутся обелисками тьмы, которые кто-то подвесил в небе.

Словно басовитые ударные вдруг раскатилась далекая орудийная канонада, а затем на минуту все абсолютно стихло, – лишь шелестит ветер, да сияют звезды…

И вдруг в этой невыносимой, звенящей ночной тишине, словно нож, по нервам полоснула мелодия.

Играла скрипка. Звуки доносились со стороны заросшей бурьяном, полуразрушенной усадьбы.

Война не отпрянула, но замерла́, скалясь удивленно и злобно. Чарующие звуки плыли в прогорклом от дыма ночном воздухе, сминая прохладу, словно невесомый шелк.

У меня по коже невольно поползли мурашки. Эти звуки показались мне совершенно нереальными, принадлежащими какому-то другому миру.

Но кто же играет? Как? Почему? У кого после смертельной усталости боевого дня хватило сил на такое? Откуда взялся инструмент?

Я шагнул во тьму. Ветки кустарника не пускают, пружинисто противясь моему порыву.

Есть случайные события, которые лежат выше обыденности. Они происходят вдруг, но запоминаются на всю оставшуюся жизнь, горят в памяти, будто светочи, показывая, что истинно-ценно, а что лишь мишура. Ты запоминаешь их навсегда.

Именно так произошло сейчас и, продираясь сквозь бурьян, я хотел непременно увидеть, кто же играет?

Старинный двухэтажный дом с проваленной крышей выступил из тьмы. Большой, каменный, пустой и холодный. Опаленный войной, с выщербленными стенами и побитыми окнами, щерящимися осколками стекла по краю рам.

Изнутри, сквозь один из оконных проемов второго этажа пробивается неровный свет. Именно оттуда лилась мелодия.

Я вошел внутрь. Вероятно, до войны тут был музей. Возможно, какого-то композитора? В просторной гостиной громоздятся обломки старинной мебели, а на полу под ногами шуршат нотные листы обгорелых партитур.

Точно бывший музей.

Ступень широкой деревянной лестницы сдавленно скрипнула, когда я наступил на нее. Звук показался резким, чужеродным.

Война…

Мысли осеклись, рука сама расстегнула кобуру. Рукоять «ТТ» привычно и веско легла в ладонь. Сухо щелкнул курок, встав на боевой взвод.

Еще ступень. И еще…

Мелодия стала громче и пронзительнее. На втором этаже в плотных сумерках взгляду открылся короткий захламленный коридор с несколькими выбитыми дверями по обе его стороны. Сквозь проем одной из них падает колеблющийся тусклый свет.

Кто бы ни играл, он стоит посреди комнаты, – это подсказала искажающаяся тень.

Я сделал еще шаг, удерживая «ТТ» обеими руками, на уровне глаз.

Честно говоря, я ожидал увидеть все, что угодно, но ситуация смогла удивить.

На крышке старого разбитого при бомбежке фортепиано стоит керосиновая лампа. Скрипача я узнал мгновенно, но в первый миг не поверил своим глазам. Он меня не заметил, – играет самозабвенно, так, словно в мире больше ничего не существует.

Илья Захаров. В далеком будущем именно он, – уже не парень, а очень, очень пожилой ветеран, – придет ко мне накануне девятого мая, сорвав своим визитом лавину событий, в корне изменивших мою жизнь.

Но пока он об этом не ведает.

Мелодия вдруг угасла. Не оборвалась, а именно угасла на тревожной, недосказанной ноте. И сразу в комнату прянула тьма, сочась внутрь, пытаясь задушить все, не принадлежащее к войне.

Он обернулся, заметил меня, но даже не вздрогнул, а лишь кивнул, смутившись.

– Не знал, что ты играешь.

– Учился. Еще в детстве. Городская филармония.

Я поставил «ТТ» на предохранительный взвод, вернул пистолет в кобуру и присел на колченогий стул.

– Как ты узнал, что тут есть скрипка?

– Бывал в этом музее до войны. Уж не помню, кому принадлежала усадьба, – ответил Илья, бережно положив инструмент в запыленный футляр. – Мы жили в Сталинграде, – добавил он. – Вчера, когда перебазировались, я сразу узнал это место. А сегодня вдруг так нестерпимо захотелось играть…

– Гей, в доме! – неожиданно донеслось с улицы. – Ну-ка покажись!

Война… Скрипка здесь совершенно не к месту. А звук в ночной тиши разносится далеко, – неудивительно, что охрана аэродрома всполошилась.

Я подошел к оконному проему, но не выглянул, встал сбоку, чтобы не словить дурную пулю.

– Свои!

– Это кто «свои»? Назовись!

– Лейтенант Скворцов. И лейтенант Захаров.

– Ну выходи, только без глупостей. Надо глянуть, какие вы лейтенанты, – в голосе звучит злое недоумение. У них своя служба.

– Только смотри, не дури́! Мы выходим!

Илья вдруг растерялся. О таких последствиях он не подумал. Но глупо его винить.

– Бери инструмент и пошли.

– Брать? С собой?

– Ну ты же играешь? Так почему бы и нет?

– Ну, да.

Все как-то скомкалось, поблекло, но, – я прислушался к себе и понял, – нет, не поблекло! Звенящая нота в душе все равно осталась. Пронзительная и гордая. Гордая за Илью. За всех, кто сражается. Знакомых и безвестных. В этот миг я отчетливо, без пафоса, подумал: «Нас не сломить. Не убить. Не выжечь, сколько бы планов „Ост“ не вынашивали эти мрази»…

Наутро, спозаранку меня вызвал Земцов.

Рассвет уже наступил, но солнце еще не появилось над горизонтом. В мягких сумерках снова взъярилась канонада. Отдельные разрывы, сопровождаемые гулом, ухают очень сильно и близко. По звуку понимаю, что падают бомбы. Начался новый день войны.

Что он нам готовит? Наверняка пойдем на прикрытие войск.

Полевой аэродром постепенно обустраивается, и командный пункт переместился в только что отрытый блиндаж. Часовой у входа козырнул мне.

Спускаюсь по ступеням под землю.

Вход на КП прикрыт тамбуром с двумя дверями: первая – из толстых досок, а вторая из грубой мешковины, – она гасит ударную волну в случае близкого попадания бомбы или снаряда и неплохо задерживает пыль.

Здесь еще не обжились. Бревна в дефиците и стены укреплены фашинами (плетенками из хвороста).

Основное помещение невысокое, но просторное. Стол сбит из досок. Вокруг него расставлено несколько снарядных ящиков и пара самодельных скамеек. На столешнице разложена крупная карта района, прижатая по углам гильзами от авиапушки ШВАК. Поверх карты лежит планшет с записями боевых вылетов, карандаш и телефонная трубка с проводом, уходящим в смежное помещение.