– Ну, что товарищ лейтенант? – на улице меня поджидает Сорокин.

– Вторая эскадрилья бомбить будет. Мы на сегодня все, – буркнул я, недовольный, что нас не берут.

– Но как же так? – ведомый тоже расстроился едва ли не до слез. Несмотря на усталость он горит энтузиазмом.

Я хотел ответить, но в этот миг, двигаясь наискось относительно взлетно-посадочной полосы, над разрушенным домом и акациями вдруг появился беззвучно планирующий, дымящийся «ЯК». Винт не вращается. Водорадиатор разбит, мотор перегрелся и заклинил. По бортовому номеру я сразу понял: «Захаров».

Внутри все оборвалось. Вскочив на подножку стоящей у КП полуторки, я грохнул кулаком по кабине и крикнул водиле:

– Гони!

Машина Захарова быстро теряет высоту и скорость. Шасси выпущено, и это позволяет надеяться, что Илья в сознании.

Вот колеса коснулись бывшего колхозного поля. Скрипнули тормоза, и «ЯК» едва не скапотировал! Через десяток метров его вдруг резко развернуло.

Несемся по полю. «ЯК» остановился, кренясь на правое крыло. Плоскости и фюзеляж – в решето. Дымится, но не горит.

Я спрыгнул с подножки вскарабкался на крыло. Фонарь кабины заклинило.

– Монтировку!

Водила уже рядом. Вместе мы отжали фонарь, сдвинули его.

– Илья? Живой? Не ранен? Где болит? – крови вроде не вижу. Он сидит бледный, как лист бумаги. Пальцы рук мелко подрагивают.

– Ильюха!

– Нигде не болит… – едва слышно выдохнул он. – Я «Хенкеля» сбил… А Савва сгорел…

Постепенно начало темнеть. После осмотра я насильно привел Илью в столовую. Он еще не отошел от крайнего вылета. Ему надо выпить. И поспать.

В наступающих сумерках вдруг полыхнуло и взъярилось до небес далекое зарево.

Наши накрыли немецкий склад с топливом!

Фронт, – это особая, совершенно неповторимая среда. Жизнь и смерть переплелись тут так тесно, что кажется вросли друг в друга нервами.

Суровая обыденность чудовищных по своей сути событий сначала кажется гротеском, но затем ты втягиваешься в тяжелое, неровное дыхание фронта и становишься его частицей.

Утро наступило солнечное, но оно тонет в багряной мгле, – передний край густо истекает дымами, сквозь которые с трудом пробивается рассвет.

Здесь все – живое и мертвое, – зи́ждется на резких контрастах. Две оружейницы, – высокая, плотно сбитая Зоя и худенькая Аня – совсем еще девчушки, набивают ленту к авиационному «ШВАКу». Уже скрепленные снарядами звенья, словно тело металлической змеи, пологими волнами выбиваются из ящика, отливают мутными бликами и свисают, поблескивая двадцатимиллиметровыми жалами.

Рядом на куске брезента лежит механизм для выравнивания ленты.

Движения оружейниц точны и машинальны. Пальцы сбиты, ногти обломаны. Раскапотированный «ЯК» дает им тень ободранным в бою крылом. Винт машины застыл. На нем видны царапины.

Чуть поодаль, кинув реглан на травянистый взгорок, дремлет Лешка Сорокин, – мой ведомый. Его восковое, землисто-серое от усталости лицо, в утреннем свете кажется неживым, но это обманчиво. Вот он вздрогнул всем телом, что-то бессвязно пробормотал, но не проснулся.

Девчонки время от времени украдкой поглядывают в его сторону, о чем-то шепчутся. Это и есть – жизнь. Она будет кипеть назло всему, если только снаряд, пуля или бомба не поставят внезапную точку в порывах и чаяниях их юности.

Я врос в эту землю. Я дышу этой гарью, поднимаюсь в этот воздух, в лазурь бездонного неба, уже не мысля для себя ничего другого.

Обожженная степь проснулась рано. Со стороны переднего края слышна усиливающаяся канонада, временами сливающаяся в сплошной басовитый гул. До линии фронта уже рукой подать. Изредка неподалеку бухнет шальной разрыв, взметнется и опадет земля, но это не опасно. Я уже давно привык к обстрелам и даже не поворачиваю голову.

Бои идут страшные, напряженные. Наши отступающие части цепляются за каждый бугорок приволжских степей, овраг, речушку.

Моторы «ЯКов» уже прогреты. Сейчас на прикрытии войск – пара второй эскадрильи. Мы ждем сигнала.

Я растолкал ведомого. Жаль будить, но дрема перед вылетом тоже не дело.

– Товарищ лейтенант? – он протер глаза, вскочил. – Что уже летим?

– Лицо водой ополосни.

Пока он умывается, я прохаживаюсь в нетерпении.

Накрытый маскировочными сетями фургон в капонире недалеко от КП, – это полевой пункт связи полка. Иду туда, ибо мы в готовности номер два. Моторы уже прогреты, но сидеть в кабинах, как дежурная пара, не обязаны.

Начало боевого дня всегда несет в себе толику неизвестности. Ситуация на линии фронта может измениться в любой момент. Там по-прежнему идут затяжные, изматывающие бои.

Подхожу к фургону. Часовой посмотрел искоса, но тут же отвернулся.

Дверь приоткрыта – жара. Внутри царит мягкий сумрак. Там все забито аппаратурой. Радиостанции, телефонные аппараты, коммутатор. В случае чего автономное питание, помимо аккумуляторов, может обеспечить двигатель машины.

Радисты работают с двумя радиостанциями РСБ-Ф, настроенными на ту же частоту, что и наши бортовые РСИ–4. Провод, идущий к отдельному столбу, на котором закреплен громкоговоритель, позволяет слушать переговоры летчиков. Телефонисты с помощью коммутатора поддерживают внутреннюю сеть аэродрома. Дежурный офицер связи фиксирует в журнале переговоры, доклады и информацию, поступающую от постов ВНОС.

У нас в эскадрилье после нескольких дней ожесточеннейших боев осталось восемь пилотов. Половина – безлошадные, – их машины сильно повреждены. В том числе и Захаров. Так что фактически к вылету готовы четыре «ЯКа».

Накануне меня вызвал командир, коротко осведомил:

– Ближайшие дни будешь водить группу. Потом должно прибыть пополнение. Нам обещали выделить новые машины, но их еще нужно перегнать. А пока работаем слетанным составом. Перетасовывать никого не буду.

Тут Земцов абсолютно прав. Обстановка сложилась крайне напряженная. Менять состав более или менее слетанных пар нет никакого резона. Проще дать людям возможность отдыха между вылетами, сажая в кабины исправных самолетов смену летчиков.

Судя по суете, вдруг возникшей на пункте связи, только что поступило сообщение от наблюдателей. Я прислушался. Один из телефонистов схватил трубку, отрывисто и четко передавая сведения:

– «Хенкель–111», до сорока машин в квадрате 12–35. Высота 2500. Курс[10] 90°.

Я тут же расстегнул планшет. Так, их скорость примерно триста-триста двадцать километров в час. Движутся на восток. Наш аэродром южнее. Быстро рисую простейший треугольник перехвата. Точка, где их заметили, курс цели, положение нашего аэродрома, время нашего подлета с учетом набора высоты, – получаю примерный рубеж атаки. Успеваем перехватить, если взлететь немедленно! Значит нам надо держать курс 315–320°. Это грубо, но уточню на подлете.

– Скворцов, ты еще тут? – с КП выглянул начальник штаба, привычно орет. – Поднимайтесь на перехват бомбардировщиков! Немедленно!

Бегом возвращаюсь к машине.

– Потапыч!

Он выставил кулак. Я стукнул по нему, надел парашют, застегнул лямки и залез в кабину.

Быстро произвожу привычные манипуляции. Командую:

– От винта!

– Есть от винта!

Двигатель схватил сразу. Со стороны КП взлетела ракета, – сигнал на разрешенный взлет. Благодаря радиосвязи не нужно бегать за уточнением задания.

Вижу, как Потапыч убрал колодки из-под колес и махнул мне рукой, – давай!

Па́рами выруливаем на старт.

Еще одна зеленая ракета. Начинаю разбег.

Взлетел. Земля быстро уносится вниз и назад. Убираю шасси и закрылки, полностью открываю масло и водорадиаторы и сразу же начинаю плавный набор высоты.

Вторая пара – лейтенант Мухамеджанов и сержант Урсулов, – тоже поднялась в воздух, пристраивается. Внимательно осматриваюсь, ложусь на расчетный курс и только теперь закрываю фонарь кабины.