Начал он не с дела.

— Филатов был у меня на «Диане» мичманом, — сказал он. — Возил тогда сверх описи, по мелочи, для себя. Я знал. Он знает, что я знал.

Больше про Филатова он не сказал ничего. Про «Диану» тоже, и про то, чем кончилась для него та кампания, про два года у японцев, он не обмолвился ни словом. Я не спрашивал.

— Филатов доложил, — сказал он погодя. — Ящик у ахтерлюка. Вы мне утром говорили пять дней.

— Пять, ваше высокоблагородие. На сухом брусе.

— Пять, — повторил он, и я видел, что он отложил это число туда же, куда откладывал все мои. — Траву ели?

— Ели. Двое плевались. Евдокимов съел первым.

— Евдокимов своё дело знает, — сказал Головнин. — Никифоров спит?

— Спит, ваше высокоблагородие. Литке при циркуле до полуночи.

Он кивнул.

— В Кальяо заход у нас дипломатический. Испанцы воюют с инсургентами, в Чили у них нынче худо, и порт под строгостью. Вице-король примет нас как военное судно дружественной державы. Портовая комиссия станет смотреть всякого, кто сходит на берег, и всё, что сходит и всходит. Бумага на всё. В Лиме есть госпиталь и есть свои доктора. С ними вы говорите при мне или не говорите вовсе.

Он повернулся ко мне.

— Три правила вы помните.

— Помню.

— Докладывать, прежде чем сойдёте. Не лечить тех, кого лечить нельзя, — он помолчал. — И имени в порту не заводить. В Кальяо вас не знает никто, Вершинин. Пусть так и будет до самого ухода.

Про Рио он не сказал ни слова. По тому, как он выговорил третье правило, было слышно, что помнит он и советника, и бумагу, которую я не подписал, и три с половиной недели стоянки, за которые отвечать собирался в Петербурге сам.

Про Новицкого он не спросил. В Рио, когда я называл ему, на кого могу опереться, Новицкого в моём списке не было, и тогда он промолчал. Теперь тоже. Про комиссионера он больше не спрашивал, и утреннее «не получили» так и осталось у него в книжке.

— С Лобановым у вас был разговор, — сказал он.

Спрашивать он не спрашивал.

— Был.

— Лекарь, который считает людей, должен уметь считать и то, чего не видно, — сказал Головнин. — Лобанова вы видите не целиком. Считайте.

Под ложечкой у меня стало пусто, как на трапе, когда нога не находит ступени.

Говорил он про Лобанова. Слушал я его и понимал, что не про одного Лобанова.

— С Лобановым разговаривайте и дальше, — сказал он. — Докладывать будете мне. Только мне.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

Выходило, что капитан разрешил мне то, что я уже сделал, и наперёд то, чего ещё не было. Молчание моё с этого вечера стало служебным. Легче мне от этого не сделалось. Всё, что я утаил, я утаил от человека, который доверял мне настолько, что не задавал вопросов.

Ворот у меня стал тесен, и верхний крючок я расстегнул, только выйдя за дверь.

Ночью я сел с тетрадью и свёл столбец.

Ящику пять дней. Траве одиннадцать. Сока оставалось три бутылки под маслом, по ложке на семерых на десять дней, ежели считать до дна. Сахара до четырёх недель не хватало двенадцати дней, как и третьего дня, потому что убывали они вместе, сахар и дни. Капуста стояла по-прежнему, нитки и стёкла к лучшему не шли. До Кальяо двадцать пять дней.

Внизу я оставил пустую строку. Там стояло бы число писем.

Около полуночи Фёдорова опять свело. Пурначев спал сидя, привалившись к переборке, и шнурок прикладывал я сам. Новицкий в кресле открыл глаза, поглядел на нас и закрыл снова. Фёдоров смотрел на культю и шептал число, и пальцы, которых не было, отпустило на этот раз скорее. Я записал час.

Лобанов пришёл после полуночи. Шаг его на трапе я узнал и в этот раз, и шаг был другой, чем третьего дня. Просителем он больше не был. Филатов не вскрыл его мест, ящик ушёл от рассола к ахтерлюку, и в том, что я промолчал, Лобанов не сомневался. Благодарность его я видел по тому, как он стоял, и от этой благодарности мне было хуже, чем от просьбы. Благодарный, он считал себя вправе предлагать.

Встал он у двери, как в прошлый раз, и шапку держал теперь под мышкой. Постоял и подошёл к столу, где сидел я.

— В Кальяо у Компании свои люди, Андрей Ильич, — сказал он вполголоса, наклонившись ко мне через стол, чтобы от кресла не было слышно. — Хина, сок, стекло, спирт. Хина там своя, перуанская, из первых рук, не та, что вам продали в Рио. Через них всё будет в первый же день. Мимо казны и мимо портовой комиссии. Быстро и дёшево, и бумаг никаких. Имени вашего ни в одной портовой книге не будет. Вы же для людей стараетесь, Андрей Ильич. Я это вижу.

Час назад Головнин сказал мне, медленнее прочего, не заводить в порту имени. Лобанов предлагал мне завести в Кальяо дела, и такие, при которых имя моё будет записано только у людей Компании.

Я считал. Дёсны кровили от пальца у всех семерых, и у двоих на голенях уже стояли пятна. Ежели не будет ни сока, ни травы, через неделю пятна пойдут и у прочих. В Рио наряд на воду неделями ходил из конторы к карантинной части и обратно. Ежели в Кальяо так же, хину и сок семеро будут ждать столько же, и за семерыми к тому времени встанут другие. Через людей Лобанова они получат всё в первый день. Счёт сходился в пользу Лобанова, и хуже этого ничего быть не могло. Столбец я записал и ничего к нему не приписал. Перо у меня в пальцах подрагивало, и одну цифру я обвёл дважды.

Лобанов не торопил. Ждать он умел, это я помнил ещё по трюму в Рио.

— Что я должен буду сделать взамен? — спросил я.

В фонаре треснул фитиль. Лобанов помолчал.

— Там вас будут ждать, Андрей Ильич, — сказал он. — От Евграфа Саввича. Он велел передать, что бумага ваша у него и что в Кальяо вы… — он выдержал паузу и я понял, что продолжение его фразы мне не понравится.

— … передадите поклон, — договорил Лобанов. — Подписка ваша лежит у Евграфа Саввича в конторке, Андрей Ильич. Писана вашей рукой. По ней вы обязались доставлять уведомления о делах и лицах, кои он укажет. А буде не исполните, волен он взыскать с вас долг по всей строгости закона.

Он выпрямился. Пальцы его на шапке под мышкой лежали неподвижно, и дышал он ровно, носом. Третьего дня, когда пришёл просителем, он дышал коротко, через раз.

— До Кальяо времени довольно, чтобы подумать. Я человек не злой. Ответа нынче не жду.

Слова подписки я знал. В Кронштадте, в кабинете «Якоря», я прочёл их на листе дважды, при свечах, и Лобанов выговорил их в том же порядке, ни одного не переставив. Выучил он их крепко. «Волен взыскать» он сказал ровно, не запнувшись, и про долг говорил, как говорят про живого.

Я ничего не ответил. Кивнул, взял со стола фонарь и ушёл в кладовую при лазарете, оставив Лобанова у стола. Дверь я затворил за собой. Шаг его на трапе я слушал сквозь доски, покуда тот не стих наверху.

Новицкий спал в кресле, запрокинув голову на подпорку; Пурначев дремал сидя у койки Фёдорова, и видеть меня в кладовой не мог никто. Фонарь я поставил на ящик у аптечного шкафа.

Подписку я помнил по строкам и разобрал её, как разбираю рану, от края к середине. Первая строка была про сто двадцать рублей ассигнациями, полученные от подателя сего. Весь остальной лист был про уведомления.

Против этого у меня был свой счёт. Долг отдан в августе сполна, ассигнациями. Расписка писана рукой Евграфа Саввича в двух списках, и ниже его подписи расписался Аникеев, поставив число. Один список лежал у меня за пазухой, в вощёной тряпице. Из ларя я переложил его туда в ту ночь, когда Лобанов пришёл просителем. Гардингу в Портсмуте я сказал, что расписка в Кронштадте, и сказал так нарочно. Второй список и вправду остался там, у самого Аникеева, купца второй гильдии, на Цитадельской.

Я тронул тряпицу сквозь рубаху. Она была тёплая и чуть отсырела от тела.

Взыскать можно долг. Долга не было. Обязать человека доставлять уведомления не может никакой закон, и в суд с такой бумагой Евграф Саввич не пойдёт. Первым делом в суде спросят, за какие уведомления он платил сто двадцать рублей подлекарю с военного шлюпа. Отвечать на это придётся ему и Компании вместе с ним. Как я ни поворачивал её в уме, бумага была мертва.