Ямщик посмотрел на меня так, что мне стало неловко, и шмыгнул в конюшню.

Подорожная, казённая бумага на почтовых лошадей, лежала у Лыткина за обшлагом. Прочесть её мне было можно, бумага эта открытая. Фельдъегерь Елисей Лыткин ехал по высочайшему повелению из Санкт-Петербурга в Москву, и лошадей ему велено было давать немедля. Сумку же я не тронул, потому что знать, что в ней лежит, мне было не положено.

Смотрителю я написал расписку на листке из записной книжки и отдал ему в руки.

«Фельдъегеря Лыткина с запечатанной сумкой принял и везу в Мариинскую больницу, на Литейную. О том сам дам знать по начальству. Лекарь Салтыков».

Смотритель прочёл её, сложил вчетверо и спрятал за пазуху, и только тогда от меня отступил. Верхового на почтовой лошади я тут же отправил к себе на двор за Рогатку, за моим помощником Терентием.

Пока меняли лошадей, я выпил стакан чаю у кареты, а тётушкам подали постные пироги, с капустой и с грибами. Старшая держала свои часы на коленях и прикрывала их от пыли концом шали. Голые, по её словам, часы мёрзли.

За станционным забором темнели липы Царского Села. Где-то за ними, вёрстах в трёх, лежал Павловск, и в нём проводила лето вдовствующая государыня, та самая, за чьей Мариинской больницей я числился.

Наконец уже в сумерках мы въехали в Петербург. На Литейной обоз разделился. Тётушек с баронессой и Настей повезли на Кирочную, в мой новый дом, и барон поехал провожать их сам, так и не сняв с груди сумку. Я же с телегой свернул к Мариинской больнице.

В приёмном дежурил Плетнёв, который с весны ходил у меня вторым. Увидав меня, он ахнул, увидав щит с мундиром, ахнул снова и побежал будить людей.

Его я не видел ещё с тех пор, как снова уехал на войну. Потому он так и отреагировал. Давно меня тут не было…

Терентий нагнал нас у самых ворот больницы. На моём дворе за Рогаткой делают трубки и перевязочные пакеты и учатся мои двадцать фельдшеров, и всем этим он заправлял, покуда меня не было. Архипа он помнил и к плечам встал молча, а голову я опять взял сам.

Гонца переложили с телеги на кровать прямо со щитом. Мочу ему пришлось спустить серебряной трубочкой: сам помочиться он не мог, и я велел мерить её всякий раз. Потом Плетнёв поставил ему свечу за ухо, я поймал зеркальцем зрачок и поднёс Гаазово стекло. Кружок нерва за зрачком был чёткий, с ясными краями. Только вспухает он позже, к концу суток, и зрачки я велел глядеть со свечой при каждом повороте. Белены я не капал, при ушибленной голове зрачки нужны были мне свои.

— Поворачивать его всякие два часа, как Архипа, — сказал я Терентию. — Только голову держит один человек, и считает тоже он. Голова идёт вместе с плечами, ни на палец вперёд.

— Понял, барин.

Кологривов, ночевавший в больнице при тяжёлом больном, заглянул в дверь, поглядел на щит, потом на меня и поморщился.

— Человека на доске держать, Михайло Алексеевич… Не по-христиански это.

— Зато на этой доске он доживёт до Покрова, Ефрем Данилыч, — сказал я. — А на перине может и до утра не дожить.

За Мейером, старшим лекарем Мариинской, послали на квартиру, и он пришёл через четверть часа, в халате поверх жилета и с очками на лбу. Меня он обнял, а на щит поглядел долго и молча снял очки со лба.

— Голубчик, — сказал Мейер, отдышавшись. — А мы вас ждали в понедельник. Новостей у меня целый короб, только вы садитесь.

Я так и остался на ногах, и новости он выкладывал мне, пока я подкладывал Лыткину под локти свёрнутые простыни.

— Указ ваш о носильщиках подписан, — начал Мейер. — Виллие прислал бумагу Михаилу Михайловичу Робеку ещё в июле. Учить велено к осени, по двое на роту, и учить станут ваши фельдшеры.

— Двадцать человек, барин, — вставил Терентий от двери. — Хоть сейчас на смотр.

— А смотр и будет. — Мейер поднял палец. — Михаил Михайлович велел вам передать, что Виллие ждёт вас в понедельник. А во вторник, на Преображение, вдовствующая государыня желает видеть в Павловске вашу школу и носильщиков.

Вот это новость! Государыня, чьим именем я отказал Бонапарту, сама звала мою школу к себе. Лучшего начала для моей службы после отпуска и придумать было нельзя.

— И про корень, голубчик, — вспомнил Мейер. — Трое на нём держатся молодцами, у одного только нос заложило. А четвёртая, вдова, затосковала, перестала вставать, и я его отменил, как вы и велели. Через неделю ожила.

— Правильно отменили, Карл Фёдорович, — сказал я.

Плетнёву же я велел взять перо и прямо у постели Лыткина продиктовал ему новый пункт к положению о носильщиках.

«Ежели раненый упал на голову или с высоты и не чует ног, за руки и за ноги его не поднимать. Шею удерживать ровно. На щит перекладывать не сгибая: поднять несколькими людьми по счёту и вдвинуть щит снизу. Если иной подвески нет, можно натянуть меж жердей верёвки, но в дороге следить за ними и подтягивать, как ослабнут».

Печать на сумке гонца я оглядел ещё там, где разделился обоз, при Готье, покуда барон не увёз её, и записал в книжку, что цела. Теперь я отправил служителя с запиской в нашу полицейскую часть, что фельдъегерь Лыткин лежит у нас, а сумка его за целой печатью у барона Бутурлина на Литейной.

Отпуск мой, выходило, кончился вовремя, и всё складывалось одно к одному.

Оставалось ещё обещание тётушкам. На каждом ночлеге от самой Москвы я слушал их трубкой, и последний ночлег пропускать не собирался. До следующего поворота оставалось почти два часа, и Плетнёв с Терентием дали слово не отходить от постели.

До Кирочной от больницы минут десять ходу, и к дому вдовы Гофман, теперь моему, я подошёл к полуночи. В сенях пахло сырой сосной, под ногами шуршала стружка, а из залы доносился голос старшей тётушки.

Она обходила дом со свечой в одной руке и с клюкой в другой и судила вслух каждый угол. Барон шёл за ней по пятам и что-то объяснял, а Настя несла второй подсвечник и, увидав меня, улыбнулась.

Полы в доме были настланы едва ли наполовину. В зале доски лежали, но между ними уже теперь чернели щели в полпальца, а в соседней комнате я увидел одни голые балки и гору неструганых досок на них.

— Это что же такое? — Старшая ткнула клюкой в щель, и клюка ушла в неё на палец. — Ты мне говорил, полы будут как в Зимнем!

— И будут как в Зимнем! — загремел барон. — Мои старики…

— Твои старики?

Из-за кучи стружки в углу поднялся седой солдат в расстёгнутом мундире, с погасшей трубкой в зубах, и вытянулся в струнку, косясь на меня.

— Барин! — отрапортовал он барону, не вынимая трубки. — Ребята, как вы уехали, разошлись! Сказали, раз барина нету, то и работы нету!

— Трубку убери! — сказал я. — Ещё пожара тут не хватало.

Солдат глянул на стружку у себя под ногами и торопливо сунул трубку за пазуху.

Так и открылось, что плотников для моих полов, пока я был на войне, а потом в Москве, барон рядил сам, по-командирски. Подрядчикам он не поверил и поставил на работу своих отставных стариков, тех самых, что когда-то искали по всему Петербургу Готье. Старики клали доски сырыми, а когда барон умчался ко мне в Москву, разошлись по домам.

Я присел у стены и поскрёб ногтем ближнюю доску. Сосна была сырая, смолистая, и щели между досками, выходит, раскрылись за одно лето. К зиме доски поведёт ещё сильнее, и перестилать всё это придётся заново. Только перестилать придётся мне, и так, чтобы не обидеть ни барона, ни его стариков.

— Так это ваши плотники? — спросил я.

— Мои! — Барон набрал полную грудь воздуху. — Солдат всё умеет! Солдат и мост наведёт, и редут насыплет…

— Полы твои солдаты стелют, как окопы роют, — сказала старшая.

Барон открыл рот, и щёки у него пошли пятнами. Бранился он после этого во всю грудь, и глядел я на него с удовольствием.

— Ах так⁈ — Барон топнул, что аж с балки посыпалась стружка. — Ну так вот что я скажу. В дом, где стружка, я дочь не отдам!

— Папенька, — мягко сказала Настя. — Сговор был.