— То что ты сказал тогда… ты говорил серьезно?

— Готов подписаться под каждым словом, — кивнул я. — Никогда не поздно родителю попытаться наладить отношения со своим ребенком. Лишь бы желания, слова и поступки были искренни.

— Колдуньи и колдуны бесплодны, — произнесла она, глядя в ночь. — Для очень многих это — главное препятствие к тому, чтобы пойти по этому пути. Когда я выбрала этот путь, то была настолько обижена на мир, что думала, что никогда не захочу детей. За сотню лет у меня было много учеников и учениц, один даже достиг седьмого ранга. Но только когда я начала обучать Асю, я впервые по-настоящему пожалела о том, что не могу иметь детей.

— Дайте угадаю, — улыбнулся я, — она не слушалась, капризничала, бесила вас без меры своим поведением, но, стоило ей улыбнуться, как внутри что-то таяло и злиться уже не было сил, а любой ее успех воспринимался как личное достижение и великая гордость.

— Как ты…

— Это знакомо каждому хорошему родителю.

— Серьезно называешь меня хорошей после всего?

— Нет, — я покачал головой. — Вы очень сильно согрешили против родительского долга, что появился в вас. Когда в ваших отношениях все стало сложнее, чем вы были готовы принять, вы не попытались разобраться, а просто бросили ее.

Она повернула полное злобы лицо.

— Не думайте, что, придя сюда и ведя себя вежливо, в отличие от прошлого раза, вы заслужили мое уважение или хотя бы признание, — произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Я, как и Ася, до сих пор оцениваем вас именно по тому, худшему поступку. Не она вас предала, Аглая. Все было с точностью да наоборот. Потому что вы были взрослой, а она — ребенком. Но, как я и сказал, искренние намерения, слова и поступки способны на что угодно. Вопрос только в том, хватит ли у вас на этот раз терпения не бросить это дело, потому что, могу вам пообещать, это будет куда сложнее, чем в прошлый раз.

Аглая еще постояла, сверля меня взглядом, но я просто смотрел на нее в ответ, и в конце концов она сдалась.

— Пирог был хороший, — сказала она, после чего согла по ступенькам на снег, поднимая воротик. — Передай ему.

— Передам.

Она пошла вдоль набережной к мосту, не оглядываясь.

[Ты скучаешь по своей дочке, да, милый?]

«Конечно».

* * *

Наутро, когда я встал, Ася уже затягивала ремень сумки в первом зале, а Сема вынес из дворика лопату, лом и мешок с едой. Снаружи еще не рассвело; в окнах была синяя темнота с огнями на том берегу.

— Сема еще ночью сбегал к Вешнему, — сказала Ася. — Тот сказал, где искать, услышав имя Аглаи. Болото за ельником, это далеко, но не слишком. Он сам там брал.

— Сколько вас ждать?

— Два дня. Три, если заметет.

Она посмотрела на лом у Семы на плече.

— А лом-то зачем? Лопату же взял.

— Земля мерзлая, — сказал Сема. — Лопатой мерзлую землю не вскроешь.

— Лада за вами, конечно, присмотрит, но если что, лучше сами первые кричите, что что-то не так.

— Он Аглаи не испугался, — хихикнула Ася. — В лесу под Грозовым «что-то не так» может быть только стая диких медведей, выбравшихся из спячки и решивших полакомиться нами.

— Это тоже нормально, — отмахнулся Сема, преисполнившись довольства от упоминания Аглаи. — Я тебя просто схвачу и убегу от них. А если будут преследовать, посажу на дерево повыше и потом всех заломаю по одному.

— Охотно верю, — промурчала Ася, притягивая его к себе и целуя.

— Можете выйти и попозже, — усмехнулся я.

— Ничего, — отмахнулась Ася. — У нас будет куча времени, когда ты уйдешь в свою спячку.

Сема покраснел до ушей, кивнул мне и открыл дверь на улицу. Ася подмигнула и выскочила следом. Я вернулся за прилавок. До полудня Лавка в их отношении молчала.

[Все, они за городом, Петя. Снег глубокий, Сема идет первым и топчет ей дорогу.]

К вечеру второго дня она сообщила хорошие новости:

[Нашли! Ася по пояс в снегу, копает и ругается, а Сема долбит ломом.]

Вернулись они еще на следующий день, затемно.

[Идут, Петя. Уже во дворике.]

Я вышел во дворик с фонарем. Снег там Лавка не убирала специально по моей просьбе, ради атмосферы. Сема нес мешок на спине. Оба были в снегу с головы до ног, у Аси обмерзли концы волос.

Первое, что она сделала, войдя, это вытащила из-за пазухи сверток и положила его на стол в лаборатории. В свертке, в мокром мху, лежал корень: в черной коре, длиной с мое предплечье, с обломанным хвостом.

Я взял его в руки. Кора была холодная и шершавая, а под корой, если сжать, корень все еще подавался, мягкий и живой.

— Снегу там выше колена, — начал рассказ Сема, ставя мешок на пол. — Она нашла по запаху, я бы прошел мимо. Верх я пробил ломом, на локоть мерзлый, а дальше лопатой.

Сема вытряхнул из мешка на стол пустые тряпицы и ушел на кухню. Ася проводила его взглядом.

— Он ведь две ночи не спал, — сказала она мне. — Сидел у костра и сторожил.

— Тебе ничего не надо доказывать Аглае, ты ведь это знаешь? — произнес я. — Ни про себя, ни про него.

— Ты иногда просто до раздражения умный, — хмыкнула Ася. — А если я хочу доказать себе?

— Это всегда полезно, — кивнул я, улыбнувшись.

— Ну вот и помолчи тогда. И давай наконец поднимем тебя на пятый ранг, а то начинаешь от нас отставать уже слишком.

Глава 22

За Аглаей Сема сходил еще до того, как Зоя открыла залы. Корень к утру был в миске с сырым песком, на столе в лаборатории; вокруг миски Ася убрала все: травы, ступку, склянки. Аглая, войдя, не поздоровалась, а перчатки сняла только у стола. На корень она взглянула один раз.

— Живой, — сказала она. — Где брала?

— На болоте. Сама.

— Сама. — Аглая тронула кору пальцем. — Хорошо. Руки сюда. Под мои.

Ася положила ладони на корень, Аглая накрыла их своими. Ладони у Аглаи были белые и сухие, без единой морщины. Рядом с ними лежали руки Аси, обветренные за два дня в лесу.

— Не дави. Не вливай, пропускай. Я иду, ты держишь ход.

— Вот так?

— Так. И не дыши на него.

Я сел на табурет у двери. Сема ждал в коридоре у меня за спиной.

Сначала ничего вообще не происходило. Две колдуньи стояли над миской, Аглая на полголовы выше, молча. Зоя за стеной успела открыть залы и обслужить первых покупателей.

Потом в лаборатории изменился воздух. Он стал тяжелее. Кора на корне потемнела до мокрого блеска, а песок в миске высох и побелел. Там, где корень прилегал плотнее, на песке проступили темные пятна.

Ася молчала. Руки ее не сдвинулись, пока Аглая не убрала свои. У самой Аглаи за все это время дрогнули только губы, один раз. Слово это было или вдох, я не разобрал.

Я ушел заниматься своими делами, подводить итоги и распоряжаться насчет времени своего отсутствия, заглядывал к ним где-то каждый час, но почти ничего не менялось, только кора становилась все более глянцевой, а песок все более белым.

— Все, — сказала Аглая, когда я зашел в районе двух дня. — Чувствуешь?

— Чувствую. Он… тяжелый.

— Он полный. Запомни. В следующий раз будешь делать сама.

Аглая взяла перчатки со стола и натянула их, палец за пальцем.

— А если не получится?

— Тогда дай знать. Ты в курсе как.

Ася пошла провожать ее до улицы, а я остался у стола и смотрел на корень, не трогая его.

[Сегодня ночью, Петя.]

Потом Ася варила корень в лаборатории, на спиртовке, в медном ковше. Резала она его сама, тонкими пластинами, ножом с костяной ручкой, которого до этого вечера я у нее не видел. Каждую пластину, прежде чем бросить в ковш, она подносила к лицу и что-то ему шептала.