— Ты весь каравай порезал, — сказала она Семе. — Ты думаешь, Кузя придет ужинать?

— Пусть лежит, — ответил Сема, чуть смутившись. — Мало ли.

После ужина я сел к окну, помолчал.

— Мы остаемся, — наконец сказал я. — Еще на день. Извините, ребята.

— Чайкин же закрыл дело? — переспросила Зоя.

— Чайкин закрыл. А я нет. Боевую вещь не посылают пугать рабочих. Если она боевая, у нее была боевая задача.

Никто не спросил, что я собираюсь делать. Я и сам, честно говоря, не знал.

* * *

Утром Чайкина в отделении не было. Не было и его людей: они уехали затемно, забрав ящик. В комнате для разговоров остался один местный стражник, пожилой, с газетой, который при моем приходе встал.

— Петр Алексеевич. Что угодно? — спросил он.

— Поговорить с Репейниковым. Если можно.

— Да отчего ж нельзя. — Он снял ключ с гвоздя. — Вы нам фабрику, считай, вернули. У меня зять там, на обжарке. Говорите сколько надо.

Репейников был в единственной камере, на топчане, в том же пальто. Его ждал Грозов, но только после того, как разъяснится все с Кузей. Стражник отпер, пропустил меня и прикрыл решетку за мной. Репейников поднялся.

Зачем пришел, я, честно говоря, не понимал сам. Ночь я проспал всего четыре часа, продолжая думать о мальчике с кукольным лицом и далеко не детской силой.

— Георгий. Еще раз. Как вы его использовали, кроме ночей на фабрике?

— Никак. Только фабрика. Я правду сказал, — сразу ответил он.

— Почему он вас слушался?

— Я открыл ящик, и он стал слушаться.

— Другого послушался бы?

— При мне никого не было. Про него никто не знал. Так что у меня не было шанса проверить.

Ничего нового, кажется. Я стоял у двери камеры, и спросил последнее, что пришло в голову.

— От ваших заказчиков, из мануфактуры. Кроме рецептур и Кузи. Были еще указания? Любые.

Он подумал и ответил:

— Одно. Если приедет барон…

— Что, если приедет барон?

— Выйти с Кузей. Он когда приезжает, его весь город выходит встречать. Понимаете, это ведь по сути его город, тут все от фабрики кормятся. Кто не на фабрике, тот грузчик, или в конторе, или у него жена на фабрике. Все выходят, с цветами, торжественно, все дела. И мне было написано: если барон приедет, Кузя должен быть со мной.

— Зачем?

— Не знаю.

— И вы не спросили себя зачем?

Он опустил глаза.

— Я подумал… что они хотят на барона посмотреть. Его глазами. Кузиными. Он же, может, запоминает. Барон редко приезжает, я его за девять месяцев ни разу не видел. — Он поднял глаза. — Я это так объяснил. Но в любом случае, мне написали, значит, надо.

— Барон приехал бы? Если бы дошло до замены аппаратуры?

— Наверно. Не знаю. Я же говорю, он редко в городе появляется, хотя фабрика и его.

Я его поблагодарил. Это вышло само, по привычке. Он глянул на меня с недоумением. Стражник отпер, я вышел. На крыльце отделения я остановился. Внутри вдруг стало холодно от осознания.

На фабрику я не шел, а бежал. Заботин был в конторе. Фабрика уже снова была запущена, хотя и без второй линии, а он разбирал бумаги.

— Федор Ильич. Расскажите мне про барона.

— Про Карла Оттовича? — Он снял очки. — Что вы хотите знать?

— Какой он. Как часто бывает здесь. Где живет.

— Бывает редко. Раз в два года, может, реже. Живет в поместье под Грозовым, с другой стороны от города, отсюда это два дня. И из поместья он почти не выезжает. Он… — Заботин подобрал слово. — Нелюдим. Мнителен. Чужих не любит. Я езжу к нему с отчетом сам, два раза в год, и каждый раз меня проверяют на воротах, хотя я при деле двадцать лет.

— Семья?

— Нет. Ни жены, ни детей. Дело у него от отца, а у того от деда. Но кому оно пойдет после него, не знает никто, и он сам, по-моему, не знает. Ему под пятьдесят, Петр Алексеевич. Это давно пора решить, а он все не решает.

— За эти два месяца он приезжал?

— Нет. Мы переписываемся по поводу проблем на линиях, но он ни разу не был.

Теперь все складывалось окончательно.

Барон, который не выезжает из поместья. Поместье, которое наверняка отлично охраняют, потому что хозяин «мнителен» — по сути параноик. Такие люди, конечно, ставят на ворота контуры и людей, и к такому человеку в дом не войти чужому.

Фабрика, которая сбоит два месяца. Рано или поздно это привело бы барона сюда, на эту площадь, где его каждый раз встречает весь город. Приказ: в день приезда вывести Кузю встречать барона.

Наследника нет. И сам Кузя, которого я вчера держал под березой: военный генератор, боевые контуры и кукольное лицо, в которое никто не станет вглядываться в толпе.

Кузю не посылали пугать рабочих, это было лишь временное решение. Кузю посылали к барону. Ребенок с цветами подходит ближе всех. Никто его не останавливает. Что он сделал бы дальше, я видел на второй линии.

Репейникова после этого убрали бы: ему было известно слишком много для живого свидетеля. Как — вопрос фантазии. А фабрика без барона и без наследника отошла бы тому, кто быстрее подсуетился бы, это в Новограде знали лучше меня.

Это был план покушения на убийство.

— Федор Ильич. Вам нужно известить барона. Немедленно. Я продиктую.

— Карл Оттович не держит магографа.

— Как не держит?

— Не держит. Он считает, что магограф могут прослушивать. Только почта.

Времени на письма у меня не было. Чайкин выехал ночью, с ящиком. К завтрашнему дню он будет в Грозове. Он закроет дело, сообщит начальству, те сообщат барону, который возможно, захочет знать, в чем дело.

При этом, раз Репейникову не сообщили ничего про покушение, означало, что у Кузи были и долгоиграющие установки. И то, что он сбился на круге Аси, то, что его увезли в ящике, вообще не означало, что в этих установках что-то поменялось. Он проснется там, где его откроют, и, если увидит барона, будет делать то, что ему велели.

В гостиницу я влетел и сказал с порога:

— Собираемся. Едем в Грозов. Сейчас.

Собирать было почти нечего: сумки стояли у дверей со позавчерашнего вечера. Сема вышел за экипажем, Зоя и Илья пошли за ящиками. Пока укладывались, я рассказал, что понял.

— Сколько у него форы? — спросила Ася, когда я закончил.

— Часов восемь. Он выехал ночью.

— Тогда зачем мы разговариваем?

Выехали в начале десятого. Сема поднял в багажник все сумки и ящик Ильи, за те минуты, пока я решал последние вопросы с гостиницей.

Ночевали на постоялом дворе под Грозовым, заселившись уже сильно после темноты и выехав тоже затемно, в пятом часу. В Грозов въехали к четырем пополудни, со стороны заставы, через весь город.

Из какого отделения Чайкин, в Марьино никто не спросил, а бумага об этапе Репейникова была без номера. Отделений стражи в Грозове было несколько десятков, и дежурный любого из них на вопрос «Где детектив Чайкин?» ответил бы вопросом «А вы кто?»

Поэтому кучеру я велел ехать не в стражу, а к МОЛОТу, в то отделение, где служил Жаров.

Жарова там не было, но меня там помнили: по Рогову, по порту, по складу на Обводной и еще по куче дел. Дежурил Ершов, которого я тоже знал по делам Жарова: он дважды возил нам бумаги в Лавку.

— Петр Алексеевич! Марк Антонович в столице, вы знаете? — спросил он.

— Знаю. Мне не он нужен. Мне нужен Чайкин, детектив стражи. Был прислан в Марьино, а из какого отделения, не знаю.

— Чайкин… Антон?

— Да.

— Пятое, на Збруйной. — Ершов даже не спросил зачем.

Варю, Зою и Илью я отправил в «Приморскую» с вещами, в нашем экипаже. С Асей и Семой мы взяли извозчика до Збруйной.

В пятом отделении дежурный был молодой и строгий. На вопрос про Чайкина он ответил, что детектив Чайкин закрыл дело, сдал бумаги и отбыл.

— Куда?

— Я не обязан…

Я положил на стойку жетон консультанта МОЛОТа. Он перевел глаза с жетона на меня и, судя по тому, куда ушли его глаза, на Сему у двери.

— К барону Ландсбергу, в поместье. С вещественным доказательством. Доложить лично, по делу о фабрике. Так он сказал. Уехал с час назад.