— Это значит, что у вашей внучки все будет хорошо.

— Это значит, что я вам должен, барон. — Он сказал это тише всего остального. — Я такого не люблю. Я привык, чтобы были должны мне. Но что есть, то есть. Я запомню. И когда придет время, я постараюсь вернуть долг.

— Не буду говорить, что я этого не слышал, как не буду и ни на чем настаивать.

— Гордый, — он улыбнулся. — Понимаю.

— Это не гордость, — покачал я головой. — Это нежелание связывать себя хоть как-то хоть с какой-то из сторон. Мне не будет выгодно, если кто-то из старейшин будет считать, что другой находится ближе к главе Грани.

— Уже считаете, что станете Главой?

— Если бы я так не считал, то какой был бы смысл что-то делать для этого?

— Я вас понял, — он кивнул, на этот раз без улыбки. — Идите к Танечке, она вам пирог испекла, сама, первый раз в жизни. Будьте с ним осторожны.

Я встал, мы молча кивнули друг другу и на этом общение было закончено.

Пирог подавала мать, высокая, с Таниными глазами; она не знала, за что благодарит, так что просто была радушна. Пирог был с яблоками и местами сырой. Я съел два куска.

* * *

Ящик Дольского оказался меньше, чем я себе представлял: с небольшой дорожный сундучок, обитый железом по углам, с двумя сургучными печатями на крышке и третьей на замке. Эраст Поликарпович привез его сам, в собственном экипаже. В камеру он спустился тоже сам, хотя, судя по тому, как он оглядывал лестницу, подвалы были не его стихией.

— Я вам его даже в руки не дам, барон, — сказал он, поставив ящик на стол посередине камеры. — Вы уж не обижайтесь. По завещанию до решения спора вскрыть его не может никто, включая меня. Если на пломбе будет хоть царапина, наследники съедят меня живьем. Они только в этом и сходятся.

— Я его и не трону.

— Вопрос у меня, собственно, один. Есть ли в нем что-нибудь такое, о чем мне следует беспокоиться. Знаете, друг мой был человек с фантазией.

Хоня остался у двери камеры и внутрь не пошел. А я подошел к ящику и стал смотреть.

Смотреть сквозь дерево и железо было не так уж сложно, если дерево и железо обычные. Тут они и были обычные, если не считать тонкого контура по кромке крышки, который держал ящик закрытым плотнее любого замка.

Внутри лежали бумаги, перевязанные лентой, и поверх них одна вещь. Маленькая, деревянная, с колесиками. Контуры в ней сели, наверное, еще в прошлом веке.

[Петя, это же лошадка! Заводная, артефактная, старая, такие лет сорок как не делают. Она давно не ездит. А он ее хранил в сейфе, представляешь?]

Друг Дольского, по его собственным словам, был «человек добрый, но тот еще идиот». Запереть детскую игрушку в герметичный ящик, из-за которого потом год будут судиться взрослые люди, было вполне в духе и того, и другого.

— Беспокоиться не о чем, — сказал я. — Опасного внутри нет.

— Совсем?

— Совсем. Там бумаги и одна вещь, артефактная, но давно неработающая. Что за вещь, я вам говорить не буду. Вы по завещанию знать не должны, а я, выходит, не должен вам рассказывать.

Он взглянул на меня с некоторым интересом, потом на ящик, потом снова на меня.

— Вы действительно видите сквозь крышку?

— Вижу.

— Хм. — Дольский покачал головой. — Нет, в самом деле, не зря про вас говорят.

— Единственное, что я попрошу: когда дело дойдет до вскрытия, позовите мастера. Не обязательно меня. Контур на крышке лучше снимать с помощью профессионала, а не ломом, иначе пострадают бумаги.

— Непременно. — Он взялся за ящик. — Благодарю вас за то, что не стали задавать лишних вопросов, и за оперативность.

Ответа он не ждал, а я и не отвечал. Ящик он понес наверх опять же сам. Хоня у двери посторонился, пропуская его, и загривок у кота стоял дыбом, пока Дольский не скрылся на лестнице.

[А лошадку жалко. Ее бы починить. Но скорее всего ее сломают те наследнички в поисках каких-нибудь секретов.]

«Согласен».

Я погасил в камере свет и пошел наверх следом.

* * *

Во вторник, около полудня, когда в первом зале никого не было, Лавка грянула мне по ушам:

[Петя. Это она. Та самая, с белыми волосами. Она на пороге!]

Я кивнул. После прорыва Аси этого следовало ожидать. Пришла Аглая.

Глава 21

Хоня снялся с прилавка без единого звука и ушел наверх, на шкаф, в самый дальний угол под потолком. Я следил за этим из мастерской через монокль и успел лишь отложить резец.

Когда я вышел в зал, она стояла в трех шагах от прилавка, в черном, до пола, с белыми волосами, собранными на затылке. За два года в ней ничего не изменилось. В зале стало очень тесно, хотя, кроме нас троих, в нем никого не было. Зоя стояла за прилавком и не отходила.

— Барон занят, — сказала она. Таким голосом она разговаривала с поставщиками, которые привезли не то и не хотели договариваться. — Если у вас дело, оставьте записку, я передам.

— Передавать не нужно. Он уже здесь.

Аглая повернулась ко мне. Поздоровалась она просто, без поклона и без руки.

— Петр.

— Аглая.

— С чем вы пришли?

— Не с войной, если ты об этом. — Она окинула взглядом зал: стеклянный потолок, стеллажи, Лизу в раме. Лиза на нее не смотрела вовсе. — Я хотела бы видеть мою ученицу. Бывшую. Она здесь?

— Здесь.

— Ты меня к ней проводишь, или мне ее позвать? Я могу позвать отсюда, она услышит. Но это, пожалуй, было бы невежливо.

— Провожу, — сказал я. — Зоя, мы будем у Аси.

Зоя кивнула, не отводя от Аглаи глаз. Я пошел вперед, через зал, к коридору во дворик. За спиной шуршало по полу ее платье.

Ася сидела у рабочего стола, боком к двери во дворик, перебирая сушеные корешки в плоской коробке. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на Аглаю и снова опустила глаза в коробку. Руки она положила на стол, обе. Кольцо на левой было на виду, возможно, намеренно.

— Здравствуй, Ася.

— Здравствуйте.

Я остался в дверях. Уходить я не собирался, хотя с точки зрения этикета это и было бы правильно.

Аглая прошла к столу и села напротив, на табурет, который Ася держала для Семы. Она смотрела на Асю долго, но не на лицо, а как-то сквозь. Я понимал, куда: ранг колдуньи виден колдунье так же, как мне видны контуры в вещи.

— Шестой, — сказала Аглая. — Действительно шестой.

— Вы за этим приехали? Посмотреть и убедиться?

— Нет, вот за этим. — Она положила ладони на стол. — Я ошибалась. Когда тебе было шестнадцать и ты осталась на втором ранге, я решила, что дальше тебя тянуть незачем, и перестала тратить на тебя время. Это была моя ошибка, не твоя. Я приехала это сказать.

Ася подняла голову.

— Ошибались?

— Не переспрашивай, второй раз я не повторю. — Аглая повернулась ко мне, не вставая. — И ты был прав, Петр.

Я промолчал.

— Теперь второе, — сказала Аглая. — Мне сто тридцать с лишним лет. Я проживу еще, может быть, тридцать, может быть, пятьдесят, этого никто не знает. Но ковен после меня должен кому-то достаться. Я хотела бы, чтобы он достался тебе. Не сейчас. Когда придет время.

О ковенах мне было известно мало, в основном от Аси, причем это была та тема, которую она сама старательно обходила стороной. Но глава ковена, которая предлагает место наследницы не просто ученице, а по сути беглянке, была, я думаю, событием редким. Может быть, единственным.

Ася молчала недолго.

— Нет.

— Подумай.

— Я подумала. Нет. — Она сказала это ровно, без злости, даже мягче, чем могла бы. — Мой дом здесь. Я не вернусь, ни наследницей, ни кем. Простите.

— Не извиняйся. — Аглая коротко кивнула. Другого ответа она, по-моему, и не ждала. — Я принимаю.