— Да.

— Какой стыд… — выдохнула она, убирая ладони и показывая красные от румянца щеки.

— В стражу вы не обратились, чтобы это не стало уликой, — не спросил, а просто констатировал я.

— Да.

— Я понял. Но чего конкретно вы от меня хотите? Я не из тех, кто достаточно хорошо разбирается с вымогателями.

— Я ведь говорю, что ничего подобного не было! — возмутилась она. — Либо я этого не помню, и тогда с моей памятью что-то сделали, либо что-то сделали с этой записью. Я надеялась, что вы сможете хотя бы сказать, какой из вариантов. Вы ведь работали не только с обычными артефактами. Вы сможете помочь?

— Посмотрим.

— Это долго?

— На всякий случай: вы ведь понимаете, что если я не найду ничего подозрительного ни в пластине, ни в вас…

— Я обращусь к кому-нибудь другому! — она очень мило топнула ножкой. — Я не скажу, что это был брак по любви, но я бесконечно уважаю своего мужа, и никогда бы не позволила себе ничего… — она махнула рукой на пластину. — Подобного. По крайней мере… — она явно смутилась тому, что появилось у нее на языке, но, видимо, раз уж я уже увидел основной компромат, решила, что нет смысла проглатывать окончание мысли, — по крайней мере не через четыре месяца после свадьбы.

Я едва удержался от усмешки. Не мое дело. Да и кто мог всерьез ожидать, что брак по расчету будет вечно счастливым?

— Хорошо, не волнуйтесь. Я почти уверен, что, если я ничего не найду, то и никто не найдет, но это также значит, что, если что-то было, то я это точно замечу. Дайте мне пару минут. И не говорите пока ничего.

Я взял пластину в руки.

Глава 20

Сама по себе она была совершенно обычной, я уже видел такие штучки не один раз. Они не были дешевы, каждая стоила тысяч по пять, при том что была, по сути, одноразовой, но для представителей высшего света в качестве разового развлечения — почему бы и нет?

Но меня интересовали контуры, отвечавшие за запись. И вот тут я почти сразу заметил проблему. Контуры непрерывной записи перетекали друг в друга плавно и без разрывов. А тут был заметен очевидный разрыв.

Две записи, снятые в разное время, на разных пластинах, на разных голографах, и потом очень искусно склеенные воедино. С учетом того что это была новая технология, а образы стационарных голографов были слишком сложны, чтобы их можно было даже попытаться вот так подделать, не удивительно, что подобным способом можно было обмануть тех, кто недостаточно хорошо разбирался в вопросе. У людей просто не возникало мыслей о том, что это может быть «монтаж».

[Сшили по тому месту, где она бросается вперед и на мгновение теряется из виду. Очень умно, ничего не скажешь.]

«И это явно подстроено. Платье то же, прическа та же, даже образ девушки, которая целовалась, похожи. Тот, кто это делал, явно был на том балу и знал, как выглядела Татьяна, и понимал, что и как сделать».

— Татьяна, — сказал я. — Вы были совершенно правы. Проблема в записи. Если точнее, это две записи, склеенных вместе. Первая половина с вами, а на второй — другая девушка, просто похожая на вас. Кто-то взял вашу запись с бала и пришил к ней вторую.

Она молчала долго. Потом закрыла лицо руками и сидела так, пока я не налил ей воды.

— Значит, этого все-таки не было, — сказала она в ладони.

— Не было. Можете выдохнуть. Теперь выпейте и расскажите мне про бал. Когда я был в Иберии, на крупных приемах такие голографы продавали желающим специально приглашенные торговцы. На балу было также?

— Ну, да, вроде как… — она снова покраснела.

Как выяснилось, снимал ее на балу Евгений Тарусов. Смутилась она потому что Тарусов до ее помолвки с нынешним мужем, графом, ходил к ним в дом два года и считался почти женихом, но потом ее родители договорились о браке и их отношениям пришел конец.

На балу у Вяземских он подошел с прокатным голографом в руках, попросил «на память» и снял ее у колонн. Она не отказала, разумеется. С учетом того, насколько искренней выглядела ее улыбка даже с учетом несовершенной картинки голографа, я вообще не исключал, что через несколько лет скандал между ней и этим Тарусовым мог бы стать вовсе не подложным.

Но, конечно, я не собирался судить ее заочно, и тем более это не значило, что шантаж был допустим.

К Тарусову мы поехали на следующий день, вдвоем с Семой.

Он жил на Парковой, в двух кварталах от дома Николая, в квартире на втором этаже, где все было новое, дорогое и почти ничего не было куплено лично хозяином. Он принял нас в халате, в два часа дня, заспанный, но, услышав мою фамилию, сел и подтянулся.

— Барон. Чем обязан?

— Голографом, — сказал я. — Недавний бал у Вяземских, вы снимали графиню Лаврентьеву. Где пластина голографа?

Он перевел взгляд с меня на Сему, который остался у двери и занял ее всю.

— Это она вас послала?

— Нет. Где пластина?

— Я ее вернул. На выходе, в прокат, как все возвращают, если не хотят покупать за пять тысяч. Я изначально думал приобрести, но, просмотрев запись несколько раз, понял, что не выдержу, если она останется у меня дома. Я ведь любил ее, и люблю до сих пор, и знаю, что она меня любит… эх!

Он горестно вздохнул, потом, будто забыв про нас, дошагал до стенного бара, налил себе полбокала, кажется, бренди, и выхлестнул залпом. Теперь было понятно, чего он в третьем часу в халате.

— Взял ее, снял, вернул. Что вы хотите сказать, барон? Что я ее… что я ее храню под подушкой?

— И вы просто сдали пластину?

— Ну да, конечно. Пятьсот рублей за прокат и одномоментную горечь сожаления против пяти тысяч за покупку и душевные терзания на протяжение долгих недель и месяцев? Выбор очевиден!

[Мне его даже жалко…]

Он налил еще столько же и опрокинул с той же скоростью. Не было похоже, что он врал, и на шантажиста он тем более не походил.

М-да. Печально, что и говорить.

С другой стороны, честно говоря, мне не верилось, что Татьяна испытывала к нему те же чувства, что и он к ней. Скорее всего, выйдя за него, она была бы более счастлива, чем с графом.

Но граф, для которого это был такой же договорной брак, явно не испытывал по поводу отсутствия чувств никаких неудобств. А вот Тарусов, если бы они поженились и в итоге он понял, что его любовь не взаимна и с ее стороны были в лучшем случае теплые дружеские чувства, мог совсем пропасть, если даже одна встреча на балу привела… вот к этому.

Ну, ничего. Он был молод, максимум на пару лет старше Татьяны, очевидно, влюбчив, эмоционален. Со временем, когда розовые очки спадут и он сумеет здраво проанализировать их с Татьяной отношения, он скорее всего поймет то же, что понял я, глядя на него сейчас, и отпустит эту влюбленность.

— Я хочу знать, кто кроме вас держал эту пластину в тот вечер.

— Прокатчик. Я. Все. — Он встал, прошелся до окна и обратно. — Послушайте. Я знаю, что про меня говорят у Лаврентьевых. Что я не простил, что я затаил обиду. Да, я не простил. Ее родителей, которые сначала отказали мне, когда я пришел просить ее руки, а через две недели нашли ей новую пару. Но я ни за что бы не навредил Тане.

— Склеить две записи голографа вы бы смогли?

— Склеить? — Он остановился. — А что, их можно склеить?

Я следил за его лицом: он действительно не знал. И на фоне остальной истории уже не оставалось сомнений в том, что он ни при чем.

— Можно, — сказал я. — Если уметь. Кто в тот вечер давал голографы напрокат?

— Чумаков. У него лавка на Купеческой, он на все балы возит ящик пластин и стоит у дверей.

— Он сам?

— Сам. Он никому не доверяет, приборы все-таки не прямо дешевка. — Тарусов помолчал пару секунд. — Барон. Если у нее… если с ней что-то случилось из-за той записи, скажите мне. Все ведь в порядке?

— Не случилось. И не случится.