— Ну, раз ваш друг не хотел, чтобы вы знали, может быть так и задумывалось?

Дольский кашлянул.

— Говоря начистоту, человеком он был добрым и отзывчивым, но в целом до смерти оставался тем еще идиотом. И я уверен, что этот пункт он оставил именно руководствуясь своей добротой и верой в людей, а не разумом и рациональностью. А наследнички там, если что, те еще персонажи, кстати как раз потому, что он их слишком разбаловал и позволял все подряд. Если бы не деньги рода, половина бы уже сидела, а другая половина спилась бы или что похуже. Может быть я преувеличиваю, но ненамного. Если мой друг так беспокоился конкретно об этом предмете, то это наверняка что-то особенное и, возможно, опасное. Я не хочу, чтобы нечто подобное попало не в те руки. Так что я должен знать, что это такое, прежде чем решу, кому ее отдать.

— А я вам зачем?

— Вещь в герметичном ящике, и я не могу сорвать пломбу, так как тогда будет очевидно, что я подсмотрел. Я хотел, чтобы вы посмотрели и сказали мне, хотя бы, есть ли мне смысл беспокоиться или это была просто очередная его причуда. Посмотрите?

«Не врет? Как думаешь?»

[Нет, милый. Насчёт него можешь не сомневаться.]

— Привозите, — кивнул я, подумав.

Раз Дольский не брал с меня обещаний обязательно рассказать, что лежит внутри, смысла отказывать ему в его беспокойстве я не видел.

— В банке у меня сейф.

— С такими тонкими вещами стоит разбираться в моей Лавке. Привозите.

— Привезу. В пятницу вам подойдет?

— В пятницу с утра?

— Отлично.

Он поднялся, задержался в дверях и добавил, уже в сторону окна:

— Когда дойдет до голосования, барон, право голоса, конечно будут иметь только члены рода Смарагдовых, но у меня среди них достаточно друзей.

— Привозите вещь, Эраст Поликарпович, — сказал я ровным голосом.

Графиня Лаврентьева вошла в шесть.

Я встал. Что-то во мне дрогнуло раньше, чем я успел ее разглядеть: тонкое, теплое, где-то под грудиной. Это чувство я помнил. Оно появилось у меня три года назад, в ратуше, после купели. С тех пор я ловил его два или три раза в год, на улице, в толпе, всегда неожиданно. Так отзывались потомки рода, к которому меня привязали.

Она была из Смарагдовых. Вот так «удача» — сразу двое из Ложи за один день. Хотя странно было то, что она не носила на себе ничего с изумрудами, как большинство известных мне членов Ложи.

Хотя, нет, не просто «большинство». Каждый на моей памяти, кто знал о своей принадлежности одной из древних семей, обязательно носил на себе отличительный знак рода. Это не было прямо-таки правилом, но это было очень строгим показателем хорошего тона. Меня никто не заставлял носить перстень просто потому, что я был наследником, по сути высшей инстанцией.

При этом она была дворянкой, а значит ее родители, кто-то из которых, очевидно, состоял в Ложе, должны были очень доходчиво объяснить ей этот принцип. Вариант оставался только один, если не учитывать «бескультурье» — ей еще ничего не рассказали о Ложе.

И на самом деле это вполне могло оказаться правдой. На вид ей было лет девятнадцать, ровесница Ильи. Ей могли банально еще не успеть раскрывать тайну рода, а возможно ее намеренно берегли от этого всего, почему нет.

Светлая, прямая, в сером платье, застегнутом до горла, с кольцом на левой руке, обычным, вообще без камней, которое она то и дело трогала большим пальцем. Невинна и мила. Будь она моей дочерью, я бы тоже захотел как можно дольше удержать от ее от погружения в этот омут.

Так что и я не собирался лезть в чужой монастырь со своим уставом. Если она пришла ко мне по личному делу, никак не связанному с Ложей, то и мое в ней членство останется для девушки тайной.

— Барон Воронов. Спасибо, что приняли. Мне сказали, что к вам сейчас не попасть.

— Садитесь, графиня. Вы здесь, а значит мы поговорим без спешки.

— Спасибо. — Она послушалась.

— Чаю?

— Нет. То есть да… Нет, не надо, я не смогу.

Она подняла на меня глаза. Всмотревшись, я понял, что она плакала, и плакала долго, просто не сегодня.

— Я не знаю, как это объяснить. Я никому этого не говорила… Мне нужен человек, который разбирается в… в таких вещах. — Она открыла сумочку и достала плоскую пластину, темную, размером с ладонь, с медной кромкой. — В этом.

Пластина легла на стол между нами. Я узнал прибор. Это был портативный голограф прошлогодней модели, дорогая, но набирающая популярность в высшем свете игрушка.

Стационарный голограф был громоздким аппаратом с заранее определенным на полу кругом, в котором шла запись. Но записывать он мог длительные и крайне реалистичные образы, такие, что так просто и не отличить от реального человека. К тому же в большинстве стационарных моделей можно было держать сразу несколько записей и выбирать, какую проиграть.

Портативная вариация могла «помнить» лишь несколько секунд, объем пространства, где шла запись, был сильно ограничен, а сам образ представлял из себя просто намеченные множеством зеленых линий контуры, но зато его можно было использовать практически в любом месте и положении.

При «правомерном» использовании это могло стать отличным сувениром, на который можно было записать поцелуй влюбленных или просто чью-то искреннюю улыбку и поставить дома на полочку.

Но в Азии, где изобрели эту модификацию, а начиная с весны и в Иберии тоже, благодаря этим штучкам произошел настоящий бум случаев шантажа.

Светописцы были довольно громоздкими и их вспышки в любом случае были видны. Снять какую-нибудь неверную пару незаметно для них было той еще задачей. Но у портативного голографа не было этих проблем, он записывал практически незаметно для тех, кто не ощущал ману, и хотя «картинка» получалась без мелких подробностей, детализации более чем хватало, чтобы узнать лица.

И, судя по состоянию графини, эта волна вымогательств докатилась и до Грозова.

— Расскажите с начала, — сказал я. — Откуда эта пластина у вас.

— Ее принесли четыре дня назад, с посыльным, в конверте без обратного адреса. С запиской. — Она достала и записку, сложенную вчетверо, развернула и положила передо мной.

Печатные буквы, карандаш: если до первого числа не будет заплачено, вторую такую же пластину получит ее муж. Внизу стояла сумма, подчеркнутая дважды, размытая круглыми пятнами. Графиня, похоже, плакала прямо над этой запиской.

— Мужу вы, похоже, так и не сказали?

— Нет.

— Родителям?

— Никому. Я же сказала.

— Я спросил еще раз, потому что это важно.

— Муж на службе при князе, он подолгу не бывает дома. Я замужем с лета, всего четыре месяца. — Она тронула кольцо. — Барон, то, что на этой пластине… этого не было. Я была на балу у Вяземских в октябре, да, и на записи я в том самом платье. Но там еще и мужчина, и мы с ним… этого не было! Я клянусь! Но мой муж… он очень ревнивый человек, и я боюсь, что он не поверит.

— Покажите.

— Здесь?

— Здесь никого, кроме меня. Вы обратились за помощью, так что я не стану вас осуждать в любом случае. Покажите.

Она положила ладонь на медную кромку. Пластина ожила. Над ней вспыхнул трехмерный образ, фактически голограмма, сложенная из тысяч тонких линий.

Лицо графини, без всяких сомнений, голограф снял ее где-то до середины груди. Она улыбается кому-то, потом будто бы устремляется вперед, секунда — и вот она уже слилась в страстном поцелуе с неким мужчиной.

Все это демонстрировалось через линии, так что, из-за того, что она держала его ладонями за лицо, а он обхватил ее голову сзади, понять его внешность было крайне сложно. Очевидно было, что у него были длинные волосы, заплетенные в конский хвост, высокий лоб крупный нос и, кажется, усы. Но в остальном — ничего.

Впрочем, дело, очевидно, было не в нем. Потом свет моргнул и картинка исчезла.

— Оно закончилось? — Графиня на всем протяжении записи не отрывала рук от своих глаз.