«Я так и думал».

— Знаете, какая у меня теория? — я снова повернулся к Снегиреву. — Этот тигр — спонтанный артефакт, и он был питомцем вашего брата. А когда он напал на вас, он почувствовал некое сходство ваших запахов, потому и не тронул. И это значит, что в теории у нас должно получиться его утихомирить.

— Каким образом?

— Вы должны его приручить.

— Приручить? Тигра? — он нервно засмеялся. — Что же, я должен ему отдать команду, как псу?

— Ну, так как тигр — это скорее кошка, — улыбнулся я. — с ним стоит вести себя именно как с кошкой, а не как с собакой. Снимите сюртук.

— Зачем?

— Чтобы не цеплялись полы, когда вы будете лежать на полу. Сядьте вот тут, у его головы. В глаза не смотрите. Руку протяните ладонью вниз и держите, пока он сам не подойдет. Ваш брат его как-то звал?

— Я не знаю. — Он сел на пол, где я показал, и стянул сюртук. — Брат… Погодите. Васька. Я пару раз слышал, как он, заходя в кабинет, говорил: «Ну что, Васька, скучал?» Я думал, он так дразнит кота соседского, у нас дома близко и окна с соседями смотрели друг на друга.

[Васька! Тигр по имени Васька! Нет, ты слышал? Ой, прости, прости, я молчу.]

— Зовите его Васькой, — сказал я. — Ровно, негромко, как звал брат.

«Лад, выпускай потихоньку».

Снегирев позвал. Голос у него сорвался на первом слоге. Он позвал второй раз.

Тигр на холсте повел ухом. Поднялся. Вышел, на этот раз без прыжка, шагом, сделал круг и остановился в полуметре от протянутой руки. Снегирев, как ему было сказано, смотрел в пол. Потом не выдержал и поднял глаза.

Тигр ударил его лапой в грудь. Не когтями, подушечкой, и Лавка успела его задержать, но Снегирев все равно отлетел на метр. Лавка снова утащила его обратно в полотно. Он уходил в холст, рыча и упираясь. Ему это явно не нравилось и, кажется, он понимал, что контролирую это я, потому что с картины теперь со злобой пялился именно на меня.

— Я посмотрел, — сказал Снегирев с пола. — Простите. Я посмотрел.

— Ничего страшного. Вы лучше скажите, все в порядке с вами?

— Да, нормально. Может быть синяк будет, но не более.

— Ладно. Готовы продолжить?

— Да, — кивнул он, подумав. — Это был друг моего брата, кажется, лучший друг. Я должен приложить усилие, чтобы тоже подружиться с ним.

— Хороший настрой, — улыбнулся я. — и хорошая новость: мы можем попытаться сыграть в хорошего и плохого стражника. Я затягиваю его в холст, а вы должны утешить и приласкать, когда он вылезает. Давайте еще раз. И еще, может быть у вас с собой есть какая-то вещь вашего брата? Чтобы тигр смог почувствовать знакомый запах.

— Есть, да. — Он полез в карман жилета и вытащил шейный платок, темный, старый, с вытертыми краями. — Его я взял на похоронах, сам не знаю зачем, на меня потом родственники до конца дня смотрели как будто это я его… того. С тех пор ношу в кармане.

— Повяжите.

Он повязал платок на шею неловко, узлом набок, и сел на прежнее место, на пол, руку ладонью вниз, глаза в камень. Тигр лежал на полотне с открытыми глазами, и на зов не пошел, пока я не свернул холст, не потряс его немного и не развернул заново.

Тигр вышел и остановился, повернулся на меня с ощеренной пастью. Хоня такого уже не выдержал. Он подошел вдоль стены, по дуге, и остановился в метре от тигриной морды. Его шипение было куда менее угрожающим на слух, но тигр глянул на него, потом на меня, потом снова на него, видимо понял, что против нас обоих у него вообще нет шансов и, недовольно фыркнул, отвернулся, сделав вид, что нас не существует. Хоня тут же сел и сделал вид, что пришел сюда умываться.

Внимание тигра через пару секунд переключилось на Снегирева, когда тот снова позвал его по имени. Он сделал шаг, еще один, подошел вплотную, опустил голову к платку и замер, дыша Снегиреву в шею.

«Лад, если на этот раз он хоть дернется…»

[Я знаю, и очень внимательно слежу, не переживай.]

Тигр тихо рыкнул. Снегирев чуть вздрогнул, но на этот раз не поднял глаз, а потом позволил себе чуть-чуть поднять ладонь, положив ее на горло тигра и очень медленно и аккуратно пару раз провел вдоль шерсти.

Рык неожиданно сменился низким, утробным урчанием. Потом тигр боднул его лбом в плечо. Снегирев завалился набок. Тигр навалился сверху, целиком, улегся на нем и закрыл глаза.

Из-под тигра донесся звук, который я не сразу узнал. Снегирев смеялся. Сначала сдавленно, потом в голос.

— Он тяжелый, — выговорил он. — Он очень тяжелый, и Петр Алексеевич, и урчит.

— Не шевелитесь, — осторожно, чтобы не спугнуть тигра, произнес я. — Пусть лежит, сколько хочет.

* * *

Наверх мы поднялись через час. Тигр ушел в холст сам, по слову Снегирева, когда тот сказал ему «домой» и похлопал по полотну. Холст Снегирев свернул тоже сам, ровно, а бечевку выбросил и нес его теперь просто под мышкой.

В первом зале Зоя оглядела его, оторванные при первом ударе пуговицы, платок набок.

— Что я вам должен, Петр Алексеевич?

— За час в подвале? — хмыкнул я. — Немного. Зоя запишет. — Я кивнул на прилавок. — А вот что вы должны ему, это другой вопрос. Читайте ему вечерами, как брат. Он к этому привык.

— Буду. — Снегирев переложил холст под другую руку. — Что читать-то?

— Тут уже сами решайте. Не думаю, что он достаточно хорошо разбирается в литературе.

Хоня на прилавок не прыгнул. Он обошел Снегирева с холстом стороной, остановился у двери и зашипел на сверток.

Снегирев расплатился, попрощался, поклонился Зое, на Хоню глянул с опаской, и вышел.

[Ушел. Жалко. Я бы его оставила, Петя. Он бы у нас в седьмом зале жил, там все равно пусто пока. Ему бы понравилось!]

— У нас уже есть своя картина, Лад. Одной вполне достаточно.

Лиза в своей раме поправила подол.

— И как прошла «проба пера»? — улыбнулась Зоя.

— Более чем отлично, — кивнул я.

Я вернулся в мастерскую, к колыбели.

* * *

За ужином о тигре говорили все, кроме Марка. Марк ел.

Столовую на двадцать человек мы занимали вдевятером с Хоней, а стол все равно казался тесным. Лара сидела посередине и дирижировала блюдами. Сема вынес пироги: рыбный, капустный и третий, про который сказал «пробный». Пробный разошелся первым.

— Ты его трогал? — спросила Варя. — Тигра.

— Нет. Его трогал хозяин, я ему не понравился.

— Жаль. Я бы хотела знать, какой он на ощупь, раз нарисованный. Он же не придет больше?

— Снегирев? Сомневаюсь. Но у меня есть адрес. Можешь сходить перед отъездом, если так интересно.

— Я подумаю.

— Хороший пирог, — сказал Марк невпопад. — Пробный точно должен стать постоянным.

Сема расцвел и сразу отрезал ему еще.

— Азалия, тебе рыбный? — спросила Лара.

— Мел… — пробормотала Азалия. — То есть… нет, да, рыбный, спасибо. Я думала про холст. Если он с южной границы, там грунтовали мелом, и тогда ему лет сто, не меньше.

— Это важно? — спросил Сема.

— Для него нет. Но мне тоже интересно.

— Можете сходить вдвоем.

Ася ела молча и, похоже, прикидывала что-то свое. Сема сидел рядом с ней и после слов Марка про пробный пирог смотрел на всех и улыбался. Но потом он в какой-то момент отложил вилку.

— Петр Алексеевич. А можно спросить? — спросил Сема.

— Можно.

— Вот Хозяюшка выросла, — сказал Сема. — Один раз, когда мы с Асей уезжали, потом второй, большой, пока вы были в Иберии. Вы ведь сами говорили, что она растет и вас тянет за собой. Вы на третий ранг перешли еще после самого первого. И после этих двух так и остались на третьем. Почему?

За столом стало тихо. Они ждали ответа.

— А ведь точно, — поддакнула Ася. — В чем дело, Лад? Два расширения. Одно обычное, другое втрое больше обычного. И ничего?